Викториум - Владимир Ралдугин

Рядом с выгоном, где паслись овцы, пылило густое серое облако. В нем мелькали оскаленные конские морды и мохнатые шапки. Сверкала сталь сабель и наконечников пик. В это-то пыльное облако мальчишки, охранявшие отару, и палили без передышки.

— Бандиты, вашбродь, — произнес Дядько. — Резать всех будут.

— Казаки! — выкрикнул я. — В седло! Бей их!

Дядько весело улыбнулся. Он только ждал такого приказа.

Меньше чем через минуту мы уже были в седлах. Взяли с места в карьер. Казаки толкали коней каблуками. Горячили их нагайками.

— Пики к бою, донцы!

И сколько бы ни было врагов, наш полувзвод врезался в пыльное облако. Рядом свистели пули мальчишек, охраняющих отару. Им было, видимо, наплевать, если они попадут в кого-то из нас.

Я вскинул маузер. Всадил пулю прямо в лицо ближайшего бандита. Он вскинул руки к нему. Рухнул из седла. После этого целиться уже не было времени. Я просто стрелял раз за разом, посылая пули во врагов. Они пытались дотянуться до меня саблями, ятаганами и пиками. Были и те, кто палил из пистолетов или обрезов ружей, но пули и дробь миновали меня. Лишь после боя я заметил разорванный рукав мундира. Где? Как? Когда? Кто ж вспомнит?

Опустел вместительный магазин моего маузера. Я быстро сунул его в кобуру. Выхватил тяжелый палаш. С этим оружием я не расставался после чудовищной рубки на конском рынке. В седле им работать было куда проще, чем пешим. Тут больше двух-трех ударов не нанесешь и не отобьешь. Быстро разводит стремительное течение боя. Оружие моих противников было, как правило, дурного качества. Не один сабельный клинок разлетелся сотней стальных обломков после первых же ударов о мой тяжелый палаш. Следующим ударом я, как правило, приканчивал врага.

Рубка была кровавой и бесчеловечно жестокой. Катились под ноги отсеченные руки и головы.

Я обрушил на голову очередного бандита палаш. Та лопнула, словно перезрелый арбуз. На грязный халат обильно полилась кровь. Очередной враг налетел откуда-то слева. Я отмахнулся от него, перерубив пику, которой тот грозил мне. Новый взмах палаша — и бандит валится из седла с глубокой раной. Из нее торчат белые обломки ребер. Потом была еще одна короткая стычка. Но мы с бандитом с выкрашенной в красный цвет бородой разъехались без результата. Лишь позвенели клинками. Сабля у врага оказалась просто отменного качества. Не чета другим. После я прикончил еще одного разбойника, буквально вскрыв ему грудную клетку палашом.

А потом враги внезапно закончились. Те бандиты, что остались в живых, спешно пылили по равнине прочь от селения, где их встретили столь неласково. Казаки принялись спрыгивать с седел. Припадая на колено, они стреляли в спину удирающим бандитам.

— Стоять! — крикнул я. — Прекратить огонь!

— Береги патроны! — заорал куда громче моего Дядько. Он не гнушался и приласкать казака-другого нагайкой поперек спины.

Окрики и болезненные удары быстро отрезвили казаков. Они поднимались на ноги, отряхивали колени от невесомой серой пыли. Вид у всех был виноватый.

— А ну стройся, православные! — скомандовал Дядько, продолжая грозить казакам нагайкой. — Для осмотру!

Донцы встали в ряд. Подтянулись. Все они были грязные и запыленные после жестокой схватки. На мундирах парочки была видна кровь. И явно не только бандитская. Однако раны все были легкие. Кажется, обошлось даже без переломов. А самое главное, все десять казаков были живы. Несмотря на то, что враг сильно превосходил наш отряд в численности, мы обратили их в бегство, не понеся при этом потерь.

— Молодцом у меня, — немного успокоился Дядько. Сунул нагайку за пояс. — Были бы молодцами совсем, коли б не стали патроны впустую тратить на басурман удирающих!

— Афанасий Степаныч, — потянул носом один из казаков, — вроде как мясом потянуло.

— Жареным, — добавил другой. На грязном лице его расцвета довольная улыбка.

— Отставить! — рявкнул на них Дядько.

Но жареным мясом тянуло все отчетливей.

— Возвращаемся в село, — махнул я, беря своего коня под уздцы.

Мы не успели отъехать далеко от деревни. Так что не прошло и десяти минут, как мы снова были среди ее домишек. По дороге миновали отару овец. Мальчишки все так же охраняли ее. И если пересчитать овец, конечно, никто из нас не мог, то понять, что сторожей стало на нескольких меньше, было очевидно.

В селении нас уже ждали. И прием был куда более радостный. Даже чем тот, когда старец принял нас за солдат падишаха. На коврах расставили металлические мангалы, на которых жарили мясо на длинных шампурах. К воде добавился сладкий шербет в кувшинах с высокими горлышками. Они напомнили сказку о лисе и журавле. В других плескалось вроде как запрещенное Кораном вино. Правда, легкое и по греческому обычаю разбавленное водой.

Раненых казаков увели в отдельно стоявший дом. Как объяснил мне через Дежнева старик, там жила знахарка. Она умеет врачевать людей и поможет нашим храбрым воинам, которые спасли их селение от врага.

— Эти бандиты, — продолжал переводить Дежнев, — оказались тут из-за того, что должна была начаться война с нами. Со всех краев Левантийского султаната съехались тысячи людей с оружием. Особенно много было среди них курдов, которые всегда первые, если дело доходит до войны и скорого грабежа. Они считали, что Осман-паша снова поведет армию к границам Русской империи. Запылают русские деревни и села. Потянутся караваны рабов. Но от нас прибыло посольство. Война не началась. А многочисленные курды, которым надо кормить свои семьи, оставшиеся в их стране, остались тут. И вместо наших деревень загорелись турецкие.

— А что же, — спросил тогда я у старика, — никакой защиты от курдов нет?

— Никакой, — вслед за Мафусаилом покачал головой Дежнев, — совсем. Курды напали даже на сборщика податей, возвращавшегося в Стамбул с большими деньгами и сильной охраной. Курды ничего не боятся.

— Они попробовали сегодня нашей стали, — усмехнулся Дядько. — Будут знать!

Он откинулся на ковре, распустил пояс, чтобы было легче дышать.

Солнце скрылось за горизонтом. И тьма пала на округу как вдруг. Раз — и уже темно, хотя глаз выколи. Нам выделили отличные места на крышах домов. Сами же обитатели селения расположились прямо на земле. В самих же домишках не остался никто. Внутри было слишком жарко и просто нечем дышать. Мы расстелили на еще исходящих дневным жаром крышах кошмы, укрылись кто бурками, кто пахучими лошадиными попонами.

Моими соседями по крыше оказались Дежнев и не до конца пришедший в себя Штейнеман. Губернского секретаря отнесли в дом к старой знахарке сразу же, как только мы расположились в селении. Она смочила ему виски какими-то отварами, положила на лоб остро пахнущую тряпицу. Штейнеман выбрался из ее дома уже на своих ногах. Однако съел и выпил немного. Был бледен, как смерть. И передвигался довольно медленно.

Ему помогли подняться на крышу. Уложили и укутали, будто дитя. Он вроде даже быстро уснул. А вот от меня сон бежал. Стоило закрыть глаза, как тут же виделись перекошенные лица бандитов, которых я рубил и расстреливал из маузера. Вспоминалась кровь, не раз обильно поливавшая руки, брызгавшая в лицо. Треск костей под тяжелым клинком палаша. И чудовищные раны, нанесенные им. Торчащие из темно-красной плоти белеющие ребра. Я лежал на спине, глядя в черное небо султаната. Чужие звезды смотрели на меня оттуда. Казалось, они даже подмигивали мне.