Шестое действие - Наталья Резанова

– Ему следовало бы вовсе отказаться от сочинения пьес и ограничиться романами. Так многие считают в Эрденоне и Тримейне, и я с ними согласен.

– Никогда не говорите ему этого, – решительно и категорично произнесла Магдалина. – Никогда!

– Хорошо. – Мерсеру не было знакомо авторское самолюбие, но он догадывался, что это такое. – Оставим это. Расскажите лучше, куда мы идем.

– Госпожа Эрмесен – одна из первых дам города. Она родом из Скеля, ее семья была там влиятельна.

– Я не раз бывал в Скеле, но фамилию Эрмесен мне не приходилось слышать.

– О, наверное… Дело в том, что эту даму постигло большое горе… ужасное. Она потеряла мужа, а потом сына. И чтобы ничто не напоминало ей об утрате, она вернула себе девичью фамилию и переехала в Галвин.

– Когда это было?

– Лет семь тому назад… еще до того, как мой брат получил место коменданта.

– Понятно… – Семь лет назад Мерсера еще не было в империи. А к тому времени, когда он впервые приехал в Скель, госпожа Эрмесен, или как ее там, могла улетучиться из памяти местных жителей.

– Она состоятельная дама и весьма образованная – куда мне… У нее бывают лучшие люди города и господин Оран – он тоже южанин.

С некоторым сомнением она добавила:

– Поэтому не удивляйтесь, если увидите и услышите там странные вещи…

– Странные?

– В карнионском духе – так она говорит. Не знаю, я не бывала на Юге…

Следовательно, вдова Эрмесен либо излишне эксцентрична, либо не в своем уме, заключил Мерсер.

– Меня очень трудно удивить, госпожа Бергамин, – сказал он.

Магдалина не ответила – задумалась. И вышла из этого состояния перед двухэтажным зданием с башенкой-мансардой. Высокое крыльцо и дубовую дверь украшала сложная резьба.

– Красивый дом, – сказал Мерсер.

– При нем еще большой флигель, он на другую улицу выходит. Поэтому госпоже Эрмесен пришлось хорошо доплатить, когда она покупала дом. Но теперь она сдает флигель под пуговичную мастерскую, и затраты окупились.

Мерсер хотел было постучать в дверь, но Магдалина остановила его:

– Нет, вы не знаете, как надо…

Она поднялась по ступенькам и простучала девять раз – трижды с длинными интервалами, трижды – с короткими, и снова с длинными. Стоя вполоборота к Мерсеру, произнесла, словно извиняясь:

– Такие правила…

Неужели эти провинциалы в своем снобизме дошли до конспирации? Мерсер пожал плечами.

Дверь открылась, и путники ступили в темную прихожую. Первое, что заметил Мерсер в этом доме, – запах. И трудно было бы не заметить! Удушающий аромат напоминал одновременно и о церкви, и о серале. Правда, в серале Мерсеру до сих пор бывать не приходилось. Зато он неплохо разбирался в отравляющих и дурманящих веществах. Здесь, насколько он мог судить, ничего такого не было. Просто хозяйка дома питала излишнее пристрастие к ароматическим свечам и благовонным курениям.

– А вот и вы, дорогая Лауретта!

Голос был звонкий, красивый, хорошо поставленный. Он мог бы принадлежать совсем молодой женщине, если бы такая чистота и звучность не вырабатывались многолетними упражнениями. И дама, обратившаяся к Магдалине Бергамин со столь странным приветствием, вряд ли была намного ее моложе. Но сравнивать их не стоило. И на Марию Омаль, женщину без возраста, она ничуть не походила. Небольшого роста, хрупкого телосложения, она блистала красотой, которую недоброжелатели называют кукольной, а льстецы – ангельской. Правда, теперь у нее был облик весьма утомленного ангела – не столько годами, сколько людской глупостью и грубостью. В платье из темно-малиновой тафты (Мерсер припомнил, что в аристократических семьях Юга красный цвет считался вдовьим), с бархоткой на шее, с причудливой прической из темных локонов, поддерживаемой черепаховыми гребнями, – существо, явно не принадлежащее этому грубоватому городу с литейным заводом, ломовыми извозчиками и крепостью, куда после праздников загоняли пьяных рабочих.

Она приехала сюда раньше, чем Бергамины. Но как-то не вписалась в окружающий пейзаж. А Магдалина, при всей неловкости и неуклюжести, – вписалась.

Но только не в этот миг. Под взглядом хозяйки она стушевалась. Словно и не было тех решительных речей, что слышал от нее Мерсер совсем недавно на улице.

– Дорогая госпожа Эрмесен… – перед фамилией Магдалина словно бы что-то проглотила. – Я… – Она откашлялась. – Наш гость, господин Мерсер, просил меня вам… то есть его…

– Сударь? – Взгляд хозяйки обратился к пришельцу. В полумраке Мерсер не мог определить цвета ее глаз: серые? голубые?

Он почтительно поклонился.

– Позвольте выразить вам свое почтение, госпожа Эрмесен.

– Позволю. Вы здесь по делам императорской службы?

– Нет, по частным.

– Какого рода?

– Некоторые юридические проблемы. – Это была давно отработанная им формулировка.

– Вот уж ни за что не приняла бы вас за адвоката или кого-то еще из этой братии! – голос хозяйки прозвучал особенно звонко. – Скорее я бы сказала, что вы военный.

Теряем навык, подумал Мерсер. Прежде его принадлежность к сословию носящих мантию не подвергалась сомнению. Но, видимо, у этой дамы иное представление о ходатаях по делам.

– Всякое в жизни бывало, мадам, – неопределенно ответил Мерсер.

– Ваше дело связано с капитаном Бергамином? – Хотя дама продолжала допрос, тон ее стал благосклоннее.

– Вовсе нет, сударыня. Если кто-то может помочь мне в этом городе, так это вы… если позволите переговорить с вами.

Госпожа Эрмесен, казалось, не обратила внимания на окончание фразы.

– А откуда вы прибыли к нам, господин Мерсер?

– Из Эрденона.

– Вот как? Вы уроженец Эрдской провинции?

– Нет, сударыня. В Эрденоне я также был по делам.

– Это хорошо, – сказала хозяйка. И пояснила: – Мы здесь не любим того, что исходит с Севера. Ни людей, ни мод, ни книг, ни кушаний… Впрочем, вы и сами поймете. Пойдемте, господин Мерсер… и вы, дорогая Лауретта.

Она подала Мерсеру руку – белую, ухоженную, пальцы с длинными отполированными ногтями, но почему-то без колец – тоже знак траура? Магдалина поплелась следом.

В гостиной шторы были приспущены, дабы ничто не напоминало об унылой осени снаружи, и ярко горели свечи – все, как легко догадаться, ароматические. Три дамы, находившиеся в комнате, повернули головы в сторону вошедших. Одна из них сидела за самбуком – карнионской разновидностью арфы, две других расположились у низкого стола, где стояли вазы с фруктами и сладостями.

– Наша дорогая Лауретта привела сегодня гостя. И я думаю, что мы можем его принять, не изменяя обычного хода наших встреч. Садитесь, господин Мерсер, – хозяйка указала на низкий табурет, обитый рыхлым бархатом, – и выслушайте необходимые пояснения. В нашем маленьком кругу мы поставили целью возродить благородные обычаи Древней Земли, под напором лет и необоримой грубости забытые даже на родине. Музыка, поэзия, традиции истинной куртуазии – вот чему мы посвящаем свое время. И те, кто принят в наш круг, принимают имена, взятые из творений карнионских поэтов. Представляю вам своих подруг: Айма, – она царственно кивнула в сторону дамы с арфой, – Босетта и Драгонтина. Меня же в этом кругу называют Соримонда. Так к нам и следует обращаться.