Пляска смерти - Лорел Гамильтон

– Как ты можешь его любить? – спросил Ричард.

Я обернулась к нему. Он сгорбился, потирая ладонями руки отплеч, как от холода. Но холодно ему не было – по крайней мере, не тот это былхолод, от которого можно защититься одеялом. Холод сердца это был, или души,или разума. Такой холод проедает дыру в самой твоей сути и оставляет за собойчто-то темное и страшное.

Я смотрела на него и искала ответа на его вопрос. Такогоответа, от которого ему не стало бы еще больнее. Вздохнув, я поняла, чтоничего, кроме правды, не придумать. Уж кем бы ни были мы с ним друг для друга,кем бы мы друг для друга ни стали когда-нибудь, но всегда между нами была ибудет хотя бы правда.

– Я тебе задал вопрос, – напомнил он, и его силаполыхнула в комнату как жар из печи, которую открыли посмотреть. Но жар тут жерассеялся – Ричард пытался держать себя в руках.

– Почему я люблю Натэниела? – переспросила я.

– Да, именно это я спрашивал, – сказал он созлостью.

– Потому что с ним я никогда не чувствую себяизвращенкой.

– Потому что он сам извращенец, – проворчалРичард. – Рядом с ним кто угодно кажется нормальным.

Я почувствовала, как мое лицо закрывается – тойнепроницаемой маской, которую я надеваю, когда злюсь и пытаюсь держать себя вруках.

– Может быть, не совсем время для такогоразговора? – предположил Жан-Клод.

Мы оба к нему даже не повернулись.

– Во-первых, – начала я сдавленным, контролируемымголосом, – Натэниел не извращенец. Во-вторых, он готов переменить всю своюжизнь, если я забеременела от него, а ты нет. Так что я бы на твоем месте нестала швыряться камнями в его сторону.

– Если ты беременна, я на тебе женюсь.

Комната вдруг наполнилась тишиной такой густой, хоть топорвешай. Я уставилась на Ричарда, секунду, две, и наконец смогла сказать:

– О Господи Иисусе, Иосиф и Мария! Ричард, ты думаешь,это и все, что нужно? Жениться, чтобы ребенок не был байстрюком, и сразу всебудет хорошо?

– Я не заметил, чтобы кто-нибудь другой такоепредложил.

– Потому что все знают – я бы сказала «нет». Всеостальные мужчины моей жизни понимают, что брак здесь ни при чем. Важно здесьто, что мы, быть может, создали новую маленькую личность. И делать должны все,что для этой личности будет лучше. Если я за кого-нибудь выйду, чем от этогобудет лучше малышу?

Он посмотрел на меня, и столько было страдания в этомвзгляде, столько борьбы – будто я сказала что-то совершенно непонятное,непостижимое.

– Если женщина от тебя беременеет, ты на ней женишься,Анита. Это называется нести ответственность за свои действия.

– А если ребенок не твой? Ты сможешь воспитывать несвоего ребенка? Быть женатым на мне и изображать папочку, видя, что младенецпохож на кого-то другого?

Он закрыл лицо руками и вскрикнул:

– НЕТ!

Убрал руки, и я увидела искаженное гневом лицо. В комнатевдруг вновь стало жарко, будто от его силы физическая температура росла.

– Нет, я бы спятил. Ты это хотела услышать?

– Нет, – ответила я. – Но это надо былоуслышать тебе.

– Что? – нахмурился он.

– Я оценила твое предложение, Ричард. Действительнооценила, но если бы я за кого-то и захотела выйти, то лишь за того, кому всеравно будет, кто окажется отцом.

– Так ты выйдешь за Натэниела или Мику?

И снова меня обожгло жаром по коже.

– Я не собираюсь ни за кого замуж, можешь ты понять?

– Ты только что сказала…

Я оборвала его:

– Нет, я такого не говорила и не имела в виду. Это то,что ты услышал.

– Ты беременна, Анита.

– Возможно, я беременна.

– Ты не хочешь, чтобы у ребенка был отец?

Я уставилась на него, думая, что бы такое сказать, чтобывсе-таки до него дошло.

Жан-Клод встал рядом – не совсем между нами, а чуть встороне, вершиной тупоугольного треугольника.