Лунный бархат - Максим Далин

Он остановился и посмотрел на меня. Щетинистая его рожа, обрамленная волосатыми ушами, выразила непонимание.

— Я принес серебро, — пояснил я. — Из него надо отлить пули нужного размера.

Я расстегнул сумку и показал ему вилку. Он разинул пасть и заржал на весь заводской пролет. Я ткнул его кулаком под ребра, он хрюкнул и замолчал.

— Еще хорошо бы навести лезвия на ноже и попробовать его отцентровать. У него хорошая тяжелая ручка. Если не выйдет, он тоже пойдет в переплавку, — сказал я.

— Ты чо, не проспался? — спросил Мартын.

— Меня поцеловал вампир, — сказал я.

— И не сдох? — удивился Мартын.

— Он был уже дохлый, — объяснил я.

— А к доктору обращаться не пробовал? — спросил Мартын.

— Доктор сказал, что у меня малокровие.

— Ну, надо же! А я думал — шизофрения!

— Урод, — сказал я. Грустно. Но чего я, собственно, ожидал?

В каморке Мартына я выложил на его стол пучок вилок, нарезанную колбасу в полиэтилене, нож, хлеб, чеснок и книжку «Православие и мы». Мартын взглянул на этот набор и разразился хлюпающим, взвизгивающим, рыдающим хохотом.

— А чо, вампиры на тебя уже охотятся, да? Их много, да? Они повсюду?

Я посмотрел на него с тоской. Показал купюры.

— Козел ты, — обиделся он. — Когда я с тебя деньги брал? Совсем рехнулся, дурень.

Мартын, похрюкивая и всхлипывая, собрал вилки и пошел в литейку. Я развернул колбасу, отрезал серебряным ножом ломтик хлеба и принялся, содрогаясь, чистить чеснок. Чеснок омерзительно вонял. Через пару минут чесноком воняли пальцы и все кругом. Я завернул чеснок в колбасу и откусил.

Вкус панацейного овоща был еще хуже запаха. На глаза навернулись слезы, захотелось тут же выжрать залпом стакан водки, чтобы приглушить эту гадость, но солнце уже зашло и ночь приближалась — пить было просто опасно.

Мартын получил полный комплект развлечений. Он вошел с парой обойм, с ухмылкой во всю дверь, прикрыл дверь за собой и пожелал приятного аппетита. Он знал о моих отношениях с чесноком.

— Ты истинный джентльмен, — буркнул я, борясь с приступами тошноты. Обидно будет, если вывернет — такие усилия впустую.

— Ты мало его съел, — сказал Мартын с садистской рожей. — Надо головку минимум. А то…

— Иди в пень, — сказал я.

— Я еще вот что думаю, — сказал Мартын. — Что тебе «Макаров» — фигня. У тебя еще вилки есть? Давай лучше АКС зарядим, что ли… или пулемет какой…

Я замахнулся расковырянной головкой чеснока. Мартын заржал и добавил:

— А то еще можно серебряные гранаты там… Или снаряды для базуки. Или — прямо вилкой его…

— Сволочь, — сказал я.

— А говорил — джентльмен.

— Ошибся.

— Давай нож.

За полчаса мы превратили столовый нож в импровизированный стилет. В свое время этот набор столовых приборов мне подарила маменька — могу себе представить, что культурная женщина сказала бы, если бы пронаблюдала наши изыскания.

— У меня вообще-то смена кончилась, — сказал Мартын и снял ватник.

— Слушай, можно к тебе вписаться… на сегодня?

— Вообще-то моя старуха вампиров не одобряет. Но — ладно.

Я сгреб весь противовампирный наборчик в сумку и влез в куртку.

— Ты чо, правда, один ночевать не хочешь?

— Ага, Мартын, я хочу спать с тобой, чтоб тебе треснуть.

— Не, чо, так серьезно, что ли?

— Нет, я так развлекаюсь.

Он на минутку даже изменился в лице.

— Но вампиров-то того, не бывает…

— Ты это им расскажи.

Он только плечами пожал.

Мы вместе прошли по улице. Сели в трамвай — холодное, грязное, дребезжащее нечто. По стеклам стекали капли. Кондукторша с серым мертвым лицом протянула за мелочью руку — как птичью лапу. Трамвай трясся, ныл комариным писком, меня мутило, весь мир вонял чесноком, шея начала болеть тянущей болью, как зуб. Я сунул руку под воротник. Мартын сунулся поглядеть.

— Познакомь с вампиром, — сказал он, когда увидел синяк.

— Мальчик, — сказал я. — Но если хочешь…

Мартын заржал и хлопнул себя по колену. Потом посмотрел на меня и сказал обеспокоенно:

— А выглядишь — не фонтан все-таки.

Через двадцать минут мы прибыли в Мартыново семейное гнездышко. Высотный дом нависал над широченной магистралью, по которой дули «КАМАЗЫ» с междугородним грузом. Двор был бурый, весь снег смыло дождем, черные деревья растопырились под тусклым желтым светом, как обгоревшие. В подъезде было тепло и душно. Лифт не работал. Рядом с дверью Мартына кто-то написал маркером «НАЙК — РУЛЕЗ».

Мартын позвонил. Дверь открыла Тонечка, хорошенькая, толстенькая, глупенькая, похожая на дорогую куклу. Халатик с кружавчиками на ней смотрелся аппетитно и неприлично, как на модели из «Плейбоя». Мартын нагнулся, чтобы она дотянулась супружеским поцелуем до его волосатой хари.

— Здравствуй, Мишенька, — радостно сказала она. — Ты нас совсем забыл, хорошо, что Вовка тебя затащил…

— Я сам напросился, — сказал я.

В коридоре на стене висела фанерка от посылочного ящика, покрытая лаком. На ней были тщательно нарисованы попугаи, акварелью, жирно, ярко и глупо. Тонечка думала, что умеет рисовать, и считала, что украшает семейный очаг. На отличных обоях, наклеенных Мартыном, посылочные попугаи смотрелись особенно круто.

Потом Тонечка кормила Мартына борщом и журила меня за то, что я не женюсь. Я кивал. Кусок не лез в горло. Мартын попытался напоить меня водкой и всерьез запсиховал, когда я отказался.

Мне предоставили диван в маленькой комнате, будущий жилец которой с некоторых пор находился внутри Тонечки. Тонечка звала меня смотреть какой-то штатовский бред по видику, я отнекивался, она настаивала, Мартын спас положение:

— Тошка, дай Мишке поспать, он плохо себя чувствует.

Добрый человек.

Я выключил в комнате свет. Из-за стены палили и орали. Время от времени начинали страстно стонать — то ли Мартын с Тонечкой, то ли видеогерои. Я сунул голову под подушку и отключился.

Я проснулся и понял, что до утра еще очень далеко.

За стеной было тихо. Под окном с гулом проносились тяжелые грузовики и гулял ветер. Я взглянул на светящийся циферблат часов — было десять минут первого.

Я встал и подошел к окну. Открыл форточку. Бурая ночь пахла дождем и была разъедена желтым электрическим светом. Ночь наполнила меня, как вода — это было мерзкое и экстатическое ощущение. И вдруг навалилась такая тоска, что я ткнулся лбом в стекло. Хотелось скулить, мотать головой, кататься по полу. Неописуемое одиночество, что-то, ближе всего похожее на комплекс неполноценности и чувство чудовищной несвободы — вот из чего она была сделана.