Хрупкие вещи - Нил Гейман

Locks

Перевод. Н. Эристави

2007

Друг другу рассказывать сказки –

Занятье не только

Для дочери и отца,

А просто – для двух людей.

Я начинаю – в сотый, наверно, раз:

«Жила-была девочка, звали ее Златовласка,

ведь косы ее золотыми и длинными были.

Пошла она как-то в лес, и там увидала...»

«...коров», – звучит уверенный твой голосок.

(Ты вспомнила явно, как месяц назад,

в роще, близ нашего дома,

блуждали несколько телок, из стада сбежавших.)

«Ну, предположим, коров она встретила тоже.

Но в самой чаще она увидала дом».

«Большой такой, многоэтажный?»

«Нет. Маленький, весь расписной и очень красивый».

«Не-е. Дом был большой и многоэтажный».

О, как бы мечтал я воспринимать бытие

Столь же ясно, как и моя двухлетняя дочь!

«Ну да, конечно, – огромный, многоэтажный.

Вошла Златовласка в дом...»

Я вспоминаю невольно – в балладе Саути

Локоны героини посеребрила старость.

Старуха и Три медведя – каков номер!

Но, может, когда-то старуха была ребенком,

И косы ее тогда золотились?

Ох. Мы почти что дошли до медвежьей каши.

«Она была...»

«Слишком горячей?»

«Нет...»

«Слишком холодной?»

И – наконец-то в единый голос –

«Она была очень вкусной!»

Домучена каша. Грязные – все три ложки.

Прошла Златовласка в спальню,

Разворошила постели

И в меньшей из всех уснула.

И тут воротились медведи...

Я, все не в силах забыть о Саути.

Рычу на разные голоса:

Суровый рев Папаши-Медведя

Пугает – и восхищает.

Знаешь, дитя мое, – был и отец твой некогда мал.

Он тоже любил эту сказку

Воображал себя

Не кем-нибудь – Медвежонком.

Кто съел мою кашу? Кто пил из моей чашки?

И что за девчонка сопит у меня в постели?

Я жалко скулю, – весь в роли, а ты смеешься.

«Кто ел из моей миски?

Кто пил...»

«Из моей чашки», – ответ твой

подобен слову «Аминь».

Медведи шагом сторожким крадутся наверх.

Их дом обесчещен. Они наконец понимают

Смысл слова «замки». Они доходят до спальни.

«Кто спал у меня в кровати?» – и я замолкаю,

в сознаньи –

отзвуки старых шуток, и порнофильмов нелепых,

и заголовков страшных газетных.

Однажды, дитя мое, рот твой тоже

Скривится усмешкой.

Сначала не станет слов, невинности – позже.

Невинность – товар, что давно уже вышел из моды.

«Если б я мог, – писал мне когда-то отец.

сам, как медведь, огромный, –

Я бы тебе отдал свой жизненный опыт.

Чтоб не был твой опыт столь горьким».

А я бы его опыт тебе завещал...

Но все мы, увы, совершаем свои ошибки. Мы все

Спим в медвежьих постелях.

Когда родятся дети твои, когда твои темные косы

Посеребрит время.

Когда ты начнешь стареть, и выйдут из сумрака ночи

Твои Три медведя, – что в их глазах ты увидишь?

Какие расскажешь сказки?

«А Златовласка выскочила в окошко

и быстро-быстро...»

давай-ка хором! –

«...домой прибежала!»

И ты смеешься: «Еще, еще!»

Друг другу рассказывать сказки – это занятье!

Наверно, теперь я похож на Медведя-папу.

Каждое утро я запираю двери на все замки,

А когда возвращаюсь – проверяю кровати и ложки.

Снова.

Снова,

И снова...