Ларт Многодобрый - Елена Плахотникова

Любил я когда-то такие приколы.

Но в тот раз прикалываться не пришлось. Разве что по мелочи.

«…Что, заброшенная дорога? Ладно. Запретная долина? Схожу, посмотрю по случаю. Что, не для всех она? А я осторожно. Все равно нельзя? Тогда еще осторожнее…»

Так и добрался до каменной избушки. И если б не гроза с грязевыми потоками, обратно б повернул. Снаружи-то ничего особенного: грубые толстенные плиты, круглая, метр в поперечнике, дыра, а рядом пробка-дверка, чтоб затыкать ее, валяется. Тоже каменная. Было б из чего тайну делать. Вот когда внутрь забрался, тогда да… Все стены в орнаментах. И потолок. И пол. Странные такие рисунки. Как резьба по кости. Чем больше на них смотришь, тем непонятнее себя чувствуешь. Будто проваливаешься в изображение. Или стены отодвигаются – места больше становится. И звуки другие. И воздух в избушке вкуснее.

Ни «добрая хозяйка», ни ее дед ничего мне потом не сказали. Словно не знали, откуда я вернулся. Или им все равно было. Мол, хозяин-барин: хочет – живет, не хочет – удавится. А вот Пал Нилыч в молчанку играть не стал. Только глянул на меня и фыркнул в усы: «Нашел-таки дольмен, беспокойная душа. Теперь прислушивайся и присматривайся: много странного в тебе и вокруг тебя станет происходить».

Ну тут он загнул. Ничего особенного со мной не случилось. Женился, развелся, в армию сходил. Картины, как Пал Нилыч, я малевать не стал. И экстрасенсом не заделался. Правда, стишата мне хотелось писать одно время. Но как захотелось, так и расхотелось. Врач я – не стихоплет.

И телепатом я не стал. Только раз и получилось всего. Года четыре назад. Когда у Нилыча сердце прихватило. Я это и с Кипра услышал. Так все бросил и прилетел. Рано старикан на тот свет собрался. На нем ведь половина клиники держалась. А вторая – на мне. Одному мне все не вытянуть. «Молодой, зеленый, краска на дипломе еще не обсохла…»

А больного изнутри видеть я и раньше мог. До крымского дольмена еще. Кажется. Да и не так часто это получается. Именно видеть, а не только смотреть. «Тренироваться больше надо, уважаемый…» Старику легко говорить. С его опытом ни рентген, ни анализы не нужны. Только глянул – и готовый диагноз имеем. А мне руками щупать надо. И настроение соответствующее требуется. «Тренироваться…» Типа завалил в спортзал: «Мне тут пресс подкачать надо и ясновидение. Какой аппарат порекомендуешь?..»

– Долм-И.

– Чего?..

Я так резко остановился, что чуть не упал. Меня толкнули в спину. Сильно сопротивляться не стал. Упал – отжался. И на спину перевернулся.

Лежа тоже оказалось очень даже неплохо.

Машка осталась стоять.

– Ты спрашивал, как называется дом чарутти. Долм-И.

– Ага. Понятно. У нас эти домики по-другому обзывают. Но очень похоже. Совпадение, наверно. Хоть мой наставник говорил, что совпадений не бывает.

С земли подниматься не хотелось. Теплой она была. И молодой травой пахла.

– Так ты истинно их видел?

– Чарутти?

– Нет. Долм-И.

– Видел. Раза три. Или четыре.

Тепло, как весной. И настроение весеннее. Рюкзачок жратвы, подходящая компашка – и такой пикничок можно бы забалабанить!..

– А я первый раз вижу.

– Ну и…

– Говорят, те, кто их видит, умирают.

– Ага. Про Тиаму тоже так говорили.

Машка промолчала, только покосилась на мою правую руку. С ладони так и не сошел след листа. Я вот почти забыл о нем. Не болит, не мешает – ну и ладушки. Некоторые с родимым пятном живут. На лице. И ничего. А у меня – вроде как след от ожога. Старого. Не сразу и заметишь, если не знаешь, где смотреть.

– Слышь, Машка, надеюсь, хозяин не обидится, что мы на его дом глазели?

– Кто?

– Ну чарутти, что живет там.

– Чарутти не живут в Долм-И.

– Да? Тогда на фига им этот дворец?

– Чтобы умереть в нем.

– Подожди-подожди… – Я закинул руки за голову, потянулся. Хорошо так, аж глаза закрываются. – А кто мне говорил: «…прожив одну жизнь, они меняют облик…» – и все такое?..

– Я говорила. Только…

– Ну-ну…

– Не все чарутти изменяются. Те, кто не хочет или не может, приходят умирать в Долм-И.

– Ага И дверь за собой закрывают.

– Откуда ты знаешь?!

Машка присела, склонилась надо мной. Глазищи огромные. И светятся. Днем.

А это что-то новенькое. Не припомню, чтоб она такое прежде делала

– Пошутил я. Пошутил. Чего ты так перепугалась?

– С этим не шутят, ларт.

– Ладно, не буду больше.

– Ларт…

– Чего тебе?

Так не хочется открывать глаза. А Машка аплодирует. Пока тихо и редко. Вроде как шепотом. Но с нее станется и овацию устроить.

– Ларт, уходить надо.

– Зачем?

– Мы слишком близко к Долм-И. Я не знаю, что это за место и…

– Нормальное место. Тихое, спокойное. И совсем рядом с дорогой. Странно.

– До пожара его видно не было. И теперь не всякий разглядит. И не всех оно примет.

– Ну меня оно не отвергло. И тебя, похоже, не гонит. Так что ложись, расслабься. Глядишь, и хромота твоя пройдет.

Машка подумала немного и устроилась рядом.

– Ларт, – дохнула мне в ухо.

– Чего?

– А как там? Внутри?

– Странно там. В одни словно тянет. А вот в другие и за кучу бабла лезть не хочется.

– Ба-Ба-Ла? А что это такое?

– Деньги, мани, монеты. Поняла?

– Монеты? А зачем они тебе?

– Ну блин, ты спросила!.. Чего-нибудь полегче спроси.

Что Машка и сделала.

– Последний хозяин Долм-И был целителем, да?

– А мне откуда знать? Может, и был.

– Ты тоже был целителем.

– Почему был? Я и сейчас…

– Сейчас ты ларт. Без хозяина.

Надоел мне этот базар. Про хозяина. И вооще…

– Знаешь что, Машка! «Спать» была команда!

Она затихла.

А я еще раз глянул на каменный «скворечник». Здорово он напоминал крымский дольмен. Вообще-то все эти домики похожи друг на друга. Как по одному проекту деланные. Или как дети одной матери и одного отца. А эти – прям близнецы-братья.

Солнце светило на стену, ту, что со входом. Но заходить внутрь мне не хотелось. Может, потом. Как-нибудь. Когда «пробки» там не будет.