Великий Сатанг - Лев Вершинин

Кайченг на мгновение прикрыл глаза и отчетливо, до спазма в глотке, представил прадеда, деда и отца брата наставника — они стояли в ряд, все холеные, важные, в длинных оранжевых накидках, прикрывающих полосатую форму со шнурами и нашивками, — сам не зная отчего, Ту Самай был уверен в этом…

И самое главное: брат наставник родился в долине.

А вот этого уже нельзя ни забыть, ни простить!

…Снайпер раздвинул ветви, увеличивая сектор обзора.

Чуть поерзал, пристраиваясь поудобнее, — тихо, очень тихо, почти беззвучно. Совсем в общем-то беззвучно. Отсюда, из гнезда, надежно замаскированного в развесистой кроне векового баньяна, Восемьдесят Пятая застава была видна как на ладони.

Ветка-сиденье, ветка-упор, ветка-полочка для запасной обоймы — чего еще надо человеку? И надежная шершавость ствола за спиной. Последние дни стрелок редко спускался на землю, обживая точку. Работа снайпера не терпит мелочей; ради успеха необходимо врасти в баньян, стать его частью, ощутить, как сила и уверенность могучего дерева перетекают в жилы. Да, в сущности, его не очень-то и тянуло вниз. К чему? Слушать похабные казарменные анекдоты с длиннейшими бородами? Увольте. Он терпеть не мог сиволапую армейщину. И, сложись судьба иначе, никогда не взял бы в руки винтовку — ту самую, без которой теперь уже не мыслит себя…

Снайпер машинально поглядел на часы. Усмехнулся. Излишняя мелочность! В нужный момент придет сигнал. С чем-чем, а с этим проблемы не будет. А пока… Натренированный взгляд еще раз скользнул по щуплым фигуркам в пятнистых комбинезонах, придирчиво выискивая первую цель.

Первую на сегодня, но далеко не первую по счету.

Пальцы привычно ощупали зарубки на ложе, сначала — быстро, словно пробежав взад-вперед по струнам сямьсина, затем — медленно, бережно и любовно, по нескольку долгих секунд замирая на каждой.

Девяносто девять, одна к одной. И все тоненькие, нежные, действительно — не толще струны. И только самая первая немного грубее. Он слишком волновался тогда, убив впервые, и пальцы нажали на рукоять ножа сильнее, чем следовало. Потом все стало намного проще: убивать, мстя, оказалось легко.

Чуткие пальцы музыканта невесомо ласкали приклад, на миг задерживаясь на особенно памятных зарубках…

Эта — за свинарник. Лучший свинарник в округе, сухой и теплый свинарник, в котором, на зависть соседям, почти никогда не умирали поросята.

Эта, эта, эта — и так до девятой — за восемь му превосходной земли; она была нежная и мягкая на ощупь, совсем как миндалеглазая Тяк, дочь почтенного лавочника Татао…

Во рту вдруг стало солоно, но Снайпер не ощутил боли в нещадно прикушенной губе.

Тяк. Ласточка…

Прознав о его выборе, братья принялись зло вышучивать меньшого; они, привыкшие к подчинению, не унимались, и дело, пожалуй, дошло бы до драки, не вмешайся господин отец. Собрав семейный совет, батюшка строго пристыдил наглецов. Он не позволил старшим отпрыскам присесть и, строго глядя на них, переминающихся с ноги на ногу, сказал, что нынче, хорошо это или нет, но порода, увы, не столь уж важна, был бы достаток, а уважаемый Татао — человек более чем зажиточный; что же касается самой Тяк, то она девица, бесспорно, милая, скромная, неизбалованная, а старший брат ее, Тан, как всем известно, служит в гвардии Бессмертного Владыки, более того — в егерях, на хорошем счету у самых верхов, и — даром что из семьи торгаша — не так давно произведен в полковники, а, ходят слухи, не в столь отдаленном времени, вполне возможно, выйдет и в генералы.

И братишки прикусили блудливые язычки. Бредящие гвардейской формой, они и помыслить не могли о том, чтобы отказать в родстве полковнику имперских егерей…

Снайпер невесело усмехнулся.

…Он таки выбился в генералы, егерский полковник Тан Татао, выбился вопреки всем и вся, но это случилось гораздо позже, когда стала очевидной тупость титулованных паркетных вояк, и только корневое упорство худородного офицерья позволило полосатым дивизиям приостановить мятежников и кое-как закрепиться в предгорьях.

Снайперу довелось встретиться с генералом Татао — пару лет назад, в стольном Барал-Гуре; у генерала совсем не было времени на разговоры, да в общем-то и не о чем было говорить…

Они просто постояли, обнявшись, глядя в глаза друг другу несколько бесконечных секунд, а потом генерал крепко хлопнул несбывшегося шурина по плечу и прыгнул в обшарпанный армейский «джип». А Снайпер долго глядел ему вслед, щуря предательски повлажневшие глаза, и рядом с ним у обочины незримо стояли тихие незабвенные тени…

Нет больше на свете нежной и ласковой Тяк.

И почтенного старика Татао тоже нет.

Что ж! Эта зарубка — за свадьбу, которая не была сыграна; за Тяк, Ласточку, что так и не вошла хозяйкой в родовой дом Снайпера…

…Он никогда не думал, что станет солдатом. И ему никогда не нравился шум больших городов. Он любил с детства, с первых осознанных дней, идти сквозь легкий утренний туман, утопая босыми ногами в мягком лессе долины, вдыхая свежий, немного горчащий воздух наследственных владений, и здороваться с приветливыми арендаторами, спозаранку спешащими заняться своим почтенным трудом.

Он очень любил землю, намного больше, чем старшие братья, мечтавшие о столице и гвардейских казармах, но отец однажды позвал его и сказал: «У нас очень много долгов, и даже приданое девицы Татао мало что изменит. Ты умнее своих братьев. Я решил: в Пао-Тун поедешь ты. Учиться. Семье нужен свой адвокат…»

С господином отцом никто никогда не спорил. Младший сын — тем более. Он еще не был Снайпером в те дни, он был спокойным послушным юношей, и у него было имя, гордое, славное имя…

Тридцать седьмая — за потерянное имя, за угасший род.

Батюшка изволил повелеть, и он уехал, и выдержал экзамены, и прилежно учился, по праву получая Именную Ее Величества Государыни-Матери стипендию, но обязательно приезжал на каникулы и улыбался батракам, радостно кланявшимся любимому меньшому господину, и раздавал нехитрые городские гостинцы, которым они радовались, как дети…

А потом — сразу, вдруг! — все кончилось.

Шестьдесят семь, шестьдесят восемь, шестьдесят девять.

Матушка. Отец. Усадьба предков.

Грязные горские бандюги волной хлынули из джунглей, захлестывая долинные поселки, и улыбки батраков обернулись звериным оскалом, а трижды проклятые слюнтяи Бессмертного Владыки, забыв о чести и присяге, бежали от смердов, бросив на лютую погибель тех, за кем незримо стояли поколения предков, облаченных в оранжевые накидки.

Девяносто шесть. Девяносто семь. Девяносто восемь.

Братья.

И еще — девяносто девятая — Уйго, любимый пес, единственный, кто проявил человечность, попытавшись защитить хозяев от бешеного зверья, ощетинившегося клыками серпов и мотыг…

Итак, сегодня счет станет круглым.