Чудеса и фантазии - Антония Байетт

Следующие несколько дней – то же самое: ела, спала, гуляла, что-то покупала. Она изучала улочки, чьи узкие коридоры выводили ее к тяжелой громаде Арены – золотому цилиндру из поставленных друг на друга огромных арок. Она избегала его, сворачивала обратно в улочки. Теперь они вели ее к Квадратному дому^[92], суровому кубу в рослых колоннах, такому древнему среди солнечной пустоты, и к его элегантной тени – Квадрату искусств^[93], составленному из дивных, тающих в воздухе кубов серебристого металла и серо-зеленого стекла. Она не пошла ни в тот, ни в другой. В книжной лавке купила путеводитель по Ниму, карту города, французский словарь и «В поисках утраченного времени» на французском, в трех томах старого издания «Плеяд». Пруст – такое она назначит себе дело. Она начала читать в послеобеденное затишье и скоро увидела, что многих слов в словаре нет. Она вернулась в лавку и купила самый большой, что там был. Ей не хватало языка, чтобы читать Пруста. На каждой странице обнаруживалось по двадцать-тридцать незнакомых слов. Она по кусочкам складывала мир романа, медленно, словно собирала головоломку, глядя сквозь толстое неровное стекло. Цвета и формы искажены безнадежно, отчетливы лишь границы элементов. Трудность задачи придавала ей упорства. Она как следует выучит французский и тогда ясно увидит Пруста. Если бы это был какой-нибудь простой детектив, он бы ей скоро наскучил. Дело надолго – это хорошо. Она купила блокнот и стала терпеливо пополнять растущий список слов, которые не могла понять у Пруста. Она сидела в обнесенном стеной саду отеля, под кедрами, за кованым чугунным столиком. Пахучая смола капала на страницы «По направлению к Сванну». Комары гудели, как телеграфные провода. Под другим деревом светловолосый мужчина что-то читал и яростно царапал ручкой по бумаге. Он некрасиво дергал пишущей рукой и качал столик.

Она постриглась. Английское волнистое каре превратилось в блестящую облегающую шапочку.

– Я читаю Пруста, – сказала она парикмахеру, молодому мужчине в черном, с римским носом, как у многих нимцев.

– О, это надолго, – заметил тот.

Изучая маленький путеводитель за кофе на площадях Часов и Асса́, Патрисия узнала, что вездесущий прикованный крокодил происходит от монеты времен Августа, найденной в эпоху Возрождения. На ней был отчеканен крокодил, пальма и слова COL NEM, Colonia Nemausis. Тогда решили, что в Ниме жили римские легионеры, которым Август пожаловал эти земли за победу над войском Антония и Клеопатры на Ниле. Франциск Первый увековечил легенду, даровав городу герб с крокодилом. В путеводителе говорилось, что легенда не заслуживает доверия. Сидя подле явно материального, лоснистого бронзового крокодила на площади Часов, Патрисия вдруг увидела Тони, облаченного в тогу, белого на фоне белого света и белой пены фонтана. Они познакомились в студенческом театре, в классическом мирке, где грим, и костюмы из простыней, и шекспировская мелодика, и ясность, и ярость. Он был Лепидом, она сшивала простыни. Потом его повысили до Гектора в «Троянской войны не будет»^[94], и она сделала ему алый плащ и троянский шлем с гребнем и обвязывала ремни сандалий вокруг его крепких ног. Студенческий театр – темная, жаркая коробка, населенная зыбкими тенями, слишком малокровными для своих реплик, но все же пламенными. Тяжело было здесь, на площади, где самые камни были – римские камни, вспоминать рампой подсвеченные страсти понарошной деревянной коробки. В те дни они тайком звали друг друга Антоний и Патра. Большой, добрый Тони, через которого Шекспир говорил так отчетливо и властно, и только с ней. Они шептали друг другу: