Старая Контра - Павел Марушкин

– Что-то у меня предчувствие дурное, мои, – вполголоса сказал кому-то Гэбваро Цытва-Олва. – Как бы не случилось чего…

Хуца начало лихорадить внезапно. За ужином он выглядел необычайно вялым, еле справился со своей порцией пищи – и рухнул, пытаясь забраться в подвесную койку; да так и остался лежать, сотрясаемый мелкой дрожью.

– Эй, любезные! Знахари среди вас есть? – воскликнул Иннот.

– Я знахарствовал. – Один из беглецов, по имени Прохонзол Эжитюжи, присел над Хуцем и положил ему ладонь на лоб.

– Угу… Коров пользовал, – ехидно хмыкнул кто-то.

– Не пойму я, что с ним… Это… На малярию вроде похоже…

– Ну-ка помоги уложить его в койку. Что у нас вообще есть из лекарств?

Обследовали аптечку; по закону подлости, она оказалась почти пустой. Марганцовка, йод, несколько упаковок бинта и большая бутылка какой-то неудобоваримой микстуры со слабым нашатырным запахом – вот и всё, что имелось в наличии.

– От лихоманок ивовая кора помогает, мон, – поделился своими знаниями Гэбваро. – Меня в детстве часто трясло, так бабка моя всегда ивовой корой отпаивала.

– Где ж мы на дирижабле кору-то возьмём? – раздражённо осведомился Иннот. – Думать надо!

– Я в капитанской каюте кресло видел… А оно плетёное, мон…

– Так что же нам теперь, кресло строгать? – удивлённо спросил Прохонзол.

– Придётся… – Иннот уже тащил требуемый предмет. – А ну-ка, парни, дайте мне ножик! Эжитюжи, назначаю тебя судовым доктором: человек, корова – какая, к предкам, разница… Готовь отвар!

Самопальное лекарство с трудом удалось влить Хуцу в глотку; тот на несколько минут пришёл в себя, отплевался, изругал всех и каждого, а потом снова впал в беспамятство. Иннот огорчённо вздохнул: больше они ничего не могли сделать. А впрочем… Он закрыл глаза, сосредоточился – и попробовал вызвать одного из своих «альтер это», профессора Эксклибо.

– В чём дело, молодой человек? Вам срочно требуется консультация монстролога? – Профессор строго посмотрел на Иннота поверх очков, но в глубине его глаз играли весёлые искорки.

– Гм, нет… Я это… – слегка растерялся Иннот. Он уже как-то привык, что с любым персонажиком можно разговаривать запросто, а тут вдруг на «вы»… Профессор внезапно рассмеялся.

– Ладно, ладно… Так что там стряслось? Каюкер вкратце поведал о больном.

– Ну что ж, ивовая кора – не панацея, но большого вреда от неё тоже не будет, – задумчиво проговорил Эксклибо. – Я, конечно, не врач, но кое-какими медицинскими навыками обладаю: в экспедициях без этого нельзя. Понимаешь, мы ведь не знаем, что с ним – малярия или что-то ещё. Гм… Постарайся обеспечить больному покой и не корми его слишком жирной пищей.

Иннот еле сдержал смешок – их жалкие запасы провизии практически уже закончились.

– Это как раз будет легко…

Вечером к каюкеру бочком подошёл Цуйка Осияч. Глаза его смотрели жалобно, а правую руку, обмотанную грязной тряпкой, он держал на весу, демонстративно подпирая левой.

– Ну, что ещё у тебя? – неприветливо осведомился Иннот.

Цуйку он не любил – тот постоянно ныл и норовил увильнуть от любой работы.

– Рука болит, мон… Я об верёвку ободрался, а она болит теперь…

– Болит – терпи! Йодом смажь, подумаешь, эка невидаль! Ободрался он!

– Дак пухнет же… Иннот мысленно выругался.

– Ну покажи.

Царапина под повязкой действительно выглядела неважно: она гноилась, кожа вокруг распухла и покраснела.

– Промой как следует кипячёной водой и залей йодом. И выброси ты эту тряпку, в аптечке бинт есть!

Оказавшийся поблизости Цытва-Олва внимательно прислушивался к разговору.

– Это предки знают что! Корабль инвалидов какой-то! – сердито пробормотал каюкер и выбрался на палубу, на свежий воздух.

Спустя пару минут на палубе за его спиной послышались осторожные шаги. Обернувшись, Иннот увидел Гэбваро.

– Поговорить надо, – негромко сказал люли и присел на корточки. – Скажи-ка мне такую вещь, мон: тебе последние дни снилось что-нибудь необычное?

* * *

Пыха лежал с открытыми глазами и прислушивался к доносящимся с улицы звукам. Собственно говоря, никакой необходимости ночевать в театральном фургоне не было; он вполне мог бы отсыпаться в Колючем Доме, а на спектакли и репетиции приходить к назначенному времени, многие из его нынешних коллег так и делали. Но юная прима Аппельфиги обитала в фургончике… И этим всё было сказано.

Под брезентом, натянутым на бамбуковые дуги каркаса, поместился бы добрый десяток смоукеровских корзинок; большую часть места здесь занимал реквизит. Из видавших виды плетёных сундуков то и дело вываливались пыльные костюмы и части декораций, а то и вовсе непонятные приспособления. В хозяйстве маэстро имелась даже такая экзотическая вещь, как машина для производства ветра: что-то вроде огромных мехов, соединённых с длинной деревянной трубой, с помощью которой можно было устроить на сцене миниатюрную бурю. Как водится, большая часть всего этого барахла не использовалась. Единственной постоянно бывшей в употреблении вещью являлась тяжеленная суфлёрская бочка, намертво прибитая к низеньким козлам, – без этого важнейшего атрибута театральной жизни актёров ежедневно забрасывали бы гнилыми фруктами.

Жизнь уличного лицедея стала для Пыхи привычной на удивление быстро; и, разобравшись в её реалиях, смоукер научился получать максимум удовольствия от того, чем занимается. Роли с каждым днём давались ему всё лучше и лучше; уловив суть, он начал привносить нечто новое в каждую сцену – будь то жест, взгляд, вовремя выдержанная пауза или хорошо продуманная поза. Надо сказать, уличные театры, или, как называли их в Бэби, театры маргиналов, никогда ничего подобного от своих актёров не требовали: существовали заранее известный ряд персонажей и набор сюжетов, позволявший разыгрывать непритязательные и, что самое главное, узнаваемые сценки. В лице маэстро Палисандре смоукер обрёл самую горячую поддержку своим начинаниям. Как признался импресарио, его заветной мечтой было – поднять спектакли театра на такую высоту, чтобы каждый из них собирал многотысячные толпы. «Я ничего не делаю наполовину, – сказал он как-то Пыхе и Кастрации за ужином. – И это – единственно правильный стиль жизни, на мой взгляд. Чем бы ты ни занимался – стремись к совершенству; добивайся его всеми силами, не обращая внимания на удары судьбы. Концентрация, друзья мои, – вот секрет всех великих свершений!» – «Оу, е! И мы сможем заработать много-много денег!» – подхватила Кастрация. Палисандро рассмеялся. «Вы говорите, как самая настоящая вавилонянка, дорогая моя! Духи предков, как же всё-таки быстро меняет этот город людей!»

Касси тихонько посапывала во сне. «Что же меня всё-таки разбудило, – думал Пыха, – чувствуя на лице щекочущие прикосновения её волос. Какие-то непонятные, едва уловимые звуки слышались вокруг, и ещё… Запах? Да, верно… Странно, такое впечатление, будто мы расположились на ночлег где-нибудь под мостом: так и несёт тиной!»