Я вам не ведьма! - Эйта

Придется лечь спать. Лучше самой пойти, чтобы не чувствовать себя потом мешком с картошкой, с Щиц станется… Но мысль о кровати внушала страх.

Вот, от чего я бежала.

Я боялась того… той, что обязательно встретит меня во сне.

Сколько бы не убеждали меня в обратном Щиц и Бонни, где-то в глубине души я отлично знала, что она во всем лучше меня.

Сильнее.

Могущественнее.

И была готова к поражению.

— Я сама дойду, — сказала я Щицу, — не беспокойся.

— Точно не хочешь прокатиться?

— Тоже мне, лошадка, — фыркнула я, — не волнуйся за меня, ладно?

— Я не думаю, что это мой выбор, — хмыкнул Щиц, — без обид.

— Никаких обид. Но мне стоит напомнить: выбор как раз-таки твой.

Он все-таки увязался вслед за мной: тонкий серпик луны наконец прорвался сквозь распухшие облака и теперь отчаянно светил нам в спину, и достаточно было посмотреть под ноги, чтобы увидеть нашу общую страшную горбатую тень. Хотела бы я встретить Щица в расцвете его сил — тогда не пришлось бы сейчас тащиться в темноте.

Он бы придумал какие-нибудь фонарики или светлячки…

Или я бы смогла их наколдовать.

Забавно выходит: связанные вот так мы слабы. Но порознь — совсем ничего не можем. Папенька меня такому никогда не учил.

Папенька всегда справлялся сам. У него не было друзей — были партнеры, были должники, были выгодные сделки, и сделки похуже; даже моя мама…

Да.

Моя мама была одной из самых удачных его сделок.

Я даже не уверена, любил ли он ее. Мне говорили то, что положено говорить маленькой девочке, множество добрых и красивых слов, но сейчас, оказавшись в Академии, так далеко от уютного родного дома, я все больше задумываюсь, какие из этих слов всего лишь удобная полуправда, а что и вовсе наглая ложь, за давностью лет ставшая частью подлинной семейной истории.

Когда я ловила ухом отголоски сплетен, я всегда думала, что это всего лишь часть глупых и скучных взрослых заморочек, и пропускала их мимо ушей.

А сейчас я, кажется, повзрослела, и очень жалею, что не вслушивалась.

— Выбор мой, — вдруг сказал Щиц после очень долгого молчания, — но если бы я вернулся в тот момент…

— Ты бы отказался?

— Нет, — вздохнул Щиц, — просто знал бы, что этот тот случай, когда даже выбор — это отсутствие выбора.

— Ты опять говоришь, как оживший учебник философии, — надулась я, нутром почуяв, что это были не самые приятные слова, но так до конца и не понимая, что именно мне только что сказали.

— Когда-то я много читал.

— А сейчас?

— М-м-м… стираю белье? Слушаю нытье? Разруливаю чужие любовные проблемы?

— Ты стал мне идеальной женой, Щиц, — буркнула я, — Молодец. Даже фигурную пилежку освоил.

— Ну что ты, я только учусь, — рассмеялся тот, — вот и дверь, заходи, ну…

— Давай еще кружок.

— Не надышалась еще?

— Просто… Хочу… — я замялась, — просто еще кружок. Меня так и тянет в лес, надеюсь, так устану, что не доползу дотуда, даже если на меня наденут сапоги-самоходы…

— Не наденут.

— Что?

— Ты не знала? Их тоже я испортил, ну.

— Это как?

Щиц замялся.

— Посушил над костром, наверное?

— Ты и сам не знаешь?

— Что мне, каждый испорченный артефакт помнить? Их слишком много, ну.

И так, препираясь ни о чем мы намотали еще кругов десять вокруг общежития.

Дело было не в том, что мне нравилось так проводить время — к концу прогулки мои непривычные к ходьбе ноги уже даже не гудели — они налились свинцовой тяжестью и не хотели отрываться от земли.

Я боялась не заснуть даже — проиграть. В меня ведь так верили.

Но нельзя же бояться вечно: на очередном круге я все-таки нашла в себе силы попрощаться с Щицем и войти в здание общежития.

Иногда в мире случаются очень обидные вещи.

Например, ты настраиваешься на важную контрольную, а ведьма-преподавательница выдает какой-то дурацкий тестик на три вопроса, который ты решаешь за пять минут, немного скучаешь, а потом преподавательница вообще выходит из класса, и ты за оставшиеся полчаса ты успеваешь прорешать варианты для всех желающих одногруппниц сразу.

Или…

Ты очень долго готовишься встретиться с бабушкой, а она не приходит.

Бабушка не пришла ко мне в сон.

Я должна была выдохнуть, наверное. Успокоиться. Проснуться и сказать: все в порядке, это был просто сон, Бонни, ты подняла панику на пустом месте…

Но я вскочила с кровати еще более испуганной, чем накануне. Вскочила — и тут же плюхнулась обратно, перетружденные ноги болели просто невыносимо. Каждое напряжение мышц приходилось претерпевать… превозмогать… короче, зря я вчера столько ходила.

Это же надо было так раскиснуть за такое малое время! Казалось бы, совсем недавно я могла танцевать целые ночи напролет, и вот…

Интересно, тут есть какие-нибудь занятия, чтобы поддерживать себя в форме? А то я даже об уроках танцев ничего так и не смогла разузнать. Старшекурсницы говорили, что иногда какая-нибудь учительница жалеет ноги наших соседей-колдунов и открывает курсы за несколько дней до Переворотного Бала, но это же не совсем не то…

— Бонни… Бонни, она не пришла.

— Ничего удивительного, — отмахнулась Бонни, — я бы тоже не пришла в первую же ночь. Я бы придумала план. Если бы была мертвой, конечно. Мертвые хитрые. У них всегда есть какой-нибудь зловещий план. Наверное, она сидит его и закручивает, закручивает, закручивает… ты чего вчера так поздно вернулась? С Щицем не наговорилась?

— Не совсем. Не хотелось возвращаться.

— Это может быть частью плана. Она могла заколдовать… то есть… ее жуткий подручный мог тебя заколдовать, чтобы ты догуляла до леса, и… ну, знаешь?

Я вспомнила старичка-лесовичка и вздрогнула. Но тут же взяла себя в руки, отмахнулась.

— Или мне просто не хотелось возвращаться.

— Вот никогда ты меня не слушаешь, — упрекнула меня Бонни, — никогда. Попомни мои слова, это план…

— Да-да-да, — нахмурилась я, — вот делать ей больше нечего…

И осеклась.

— Вот именно, — Бонни назидательно подняла палец, — ей больше нечего делать.

— Боже.

Бонни вихрем кружила по комнате из угла в угол, еще более суетливая, чем обычно. Она чуть не натянула навыворот чулки, раздраженно разворошила весь тол в поисках тетради по алхимии, лежавшей у нее на тумбочке, укололась иголкой, зашивая порванную второпях перчатку…