«Засланные казачки». Самозванцы из будущего - Герман Романов

– Ты на меня зла не держи, вашбродь, что я тебе шею тогда сдавил. Зол был за Гришку, коего ты, как жука булавкой, на штык нанизал…

– Да не хотел я его колоть!

Снова огрызнулся парень в ответ и тоже присел на соседнюю чурку, но тут же, чертыхаясь, соскочил с нее, держась за поротое место.

– Говорил же тебе, что толкнул меня сильно солдат, что сбоку набежал, я с винтовкой на стену падать стал. Не моя здесь вина!

Он скрестил руки на груди и положил ладони на плечи, там еще торчали нитки от оборванных погон, и съежился, будто замерз, но тут же заговорил снова, словно оправдываясь:

– Да и стрелять я не умею. С ружья только раз палил, сосед по даче дал, да промазал в стенку сарая.

– Эх-ма, это надо же!

Пахом огорченно всплеснул руками и с надеждой спросил, хотя в отрицательном ответе не сомневался.

– Покурить бы, вашбродь! Три дня не куривши, уши опухли!

– Курить? Это можно. – Парень хлопнул себя по карману гимнастерки, и Пахом увидел, как на его губы наползла улыбка. Через секунду он извлек мятую папиросу, уже знакомую Ермолаеву – видел их у Либермана, и зажигалку. Быстро закурил сам, пару раз затянулся и с видимым сожалением протянул взводному. У того даже пальцы задрожали от яростного вожделения, и от первой же затяжки закружилась голова.

– А что это казаки тюрьму капитальную здесь устроили? Кандалы прямо из музея!

– Централ на Ангаре был каторжный, в семнадцатом году распустили. А казаки тот еще народ, охулки на руку не кладут. Это в станицах они не воруют, а тут все, что под руку попало, тащат без раздумья. Добычей своей считают. Сперли, знамо, лежали они ржавые все, не знали, как их в хозяйстве приспособить. Но как меня сюда засадили, так живо их повесили, вот только браслеты не заклепали, а на замки закрыли! – с охоткою пояснил Пахом и с тоскою добавил, настолько он не сомневался в своем будущем.

– Ненадолго это, казнят меня люто. В ручей ледяной посадят да заморозят до смерти. Любят они это…

– Будто красные этим делом не пробавляются!

– Так партизаны мстят. А у нас сейчас с этим делом строго, под трибунал подвести могут. Было дело. А вот раньше той же монетою платили, – Пахом говорил честно, чего уж скрывать.

Молодешенек офицер, молоко на губах не обсохла и душа еще не зачерствела – вряд ли такое видел.

– Тебя они за что выпороли, вашбродь? За погоны?

– За прапорщика, – тот неожиданно улыбнулся, пусть и натянуто ему в ответ. – Самозванцем назвали и с плеч содрали. А меня самого как лоха развели – подхорунжим будешь, подхорунжим!

– Это они могут!

С охотою согласился с молодым человеком Пахом, и хотя не знал, что означает «развели, как лоха», но по интонации догадался о некой постыдности, вроде как обман злостный.

– Но ведь на погоны ты, вашбродь, имел право? Али нет?

– Даже тут имел, – как-то странно ответил ему офицер. – Я же музыкант, мне иные погоны, как эти сказали, должны были выдать. В Иркутске повесили, а здесь за них же и выпороли.

– Так ты чиновником был? – обрадованно потянул Ермолаев, теперь для него все стало на свои места.

– Так они погоны узкие носят, и чины по-иному называются. У нас в полку лекарь коллежским асессором был, капитаном то бишь, а делопроизводитель вообще титулярным советником именовался, хотя чин у него пожиже будет. Ох, и пакостно над тобою казаки изымались. Ты же, не во гнев будь сказано, в воинском деле не понимаешь, я это сразу понял. Мобилизовали тебя силою при Колчаке, да в оркестр определили. Ведь так, вашбродь?

– Так, – согласился с ним Родион. Хотя эти домыслы его позабавили, но они великолепно укладывались в ту версию, что он изложил ранее казакам. А потому начал ее строго придерживаться, потому что любая оплошность или забывчивость могли дурно сказаться на и без того болящей заднице, на которую присесть невозможно.

– Они, собаки поганые, изгалялись над тобою запросто, вашбродь, под монастырь специально подводили. Казачня она такая – им смех один, а нам токмо слезы остаются!

– Меня Родионом зовут!

Парень протянул ему ладонь, и взводный крепко пожал ее, звякнув кандалами.

– Пахом Ермолаев. Человечный ты, вашбродь, и добрый. А мамка твоя с отцом где?

– Не увижу я их больше! Нет их здесь!

Его лицо исказила яростная гримаса, тут же сменившаяся плаксивым выражением. Парень даже всхлипнул, совсем как ребенок, тут же снова вспыхнув яростью, как сухая солома пламенем.

– И все из-за казачества этого!