Жестокие игры - Мэгги Стивотер

— Не стоит воспринимать это как личное. Ничего подобного.

— Для меня это личное.

Теперь мужчины откровенно раздражены. Они ведь думали, что я просто покорно спущусь с камня, едва услышав их «нет», но я этого не сделала, не пожелала смиренно уйти в историю, а намерена бороться.

— В октябре можно заняться множеством вещей, которые доставят людям радость, и не тратить время на тебя, Кэт Конноли, — сердито говорит Итон. — Ты не должна участвовать в бегах.

Я думаю о Бенджамине Малверне, сидящем в нашей кухне, спрашивающем меня о том, на что мы готовы, что бы спасти наш дом. Я думаю о том, что если я сейчас спущусь с этого камня, у Гэйба не будет причин задерживаться на острове, и как бы ни злилась на него, я не могу допустить, чтобы тот наш разговор стал последним. Я вспоминаю свои ощущения при скачке наперегонки с Шоном Кендриком, сидящим на непредсказуемой водяной лошади.

— У меня есть причины, чтобы участвовать, — резко бросаю я. — Точно так же, как у всех мужчин, поднимавшихся на этот камень. И от того, что я девушка, эти причины не становятся менее вескими.

Ян Прайвит, стоящий всего в нескольких шагах от меня, спрашивает:

— Кэт Конноли, кого ты видишь рядом с собой? Женщину, которая забирает нашу кровь. Женщину, дарующую нам желаемое. Но кровь на этой скале — мужская кровь, кровь многих поколений. И не в том дело, хочешь ты участвовать или нет. Ты здесь чужая. Так что прекрати. Спустись и не веди себя как ребенок.

Да кто такой этот Ян Прайвит, чтобы говорить мне подобное? Это снова напоминает мне, как Гэйб требовал прекратить истерику, которой и близко не было. Я думаю о маме, сидящей верхом на лошади, обучающей меня верховой езде, о маме, словно слившейся с прекрасным животным. Они не вправе говорить, что я чужая. Они могут меня выгнать, что бы я ни говорила, но не вправе называть меня чужой.

— Я следую тем правилам, которые мне дали, — говорю я. — Я не стану подчиняться тому, что нигде не записано.

— Кэт Конноли, — вступает мужчина в жилете. — На нашем пляже никогда не бывало женщин, и ты хочешь, чтобы в этом году все изменилось ради тебя? Да кто ты такая, чтобы этого требовать?

И по какому-то невидимому сигналу мужчина, протягивавший ко мне руку, начинает подниматься по ступеням. Они просто силой стащат меня вниз, если я не захочу уйти сама!

Все кончено.

Я просто поверить не могу, что все кончено.

— Я выскажусь в ее защиту.

Все разом поворачиваются туда, где стоит Шон Кендрик, в стороне от толпы, сложив на груди руки.

— Остров живет храбростью, а не кровью, — говорит Кендрик.

Его лицо повернуто ко мне, но глаза следят за Итоном и его компанией. В тишине, воцарившейся при первых его словах, я слышу, как колотится мое сердце.

Я вижу, что мужчины обдумывают сказанное им. Лица их ничего не выражают; им хочется не обращать на Кендрика внимания, но при этом они лихорадочно соображают, насколько серьезно следует отнестись к словам того, кто так много раз обманывал смерть на бегах.

А Шон Кендрик, как и тогда, в грузовике Томаса Грэттона, ничего больше не говорит. И его молчание вытягивает из мужчин слова, заставляет что-то сказать.

Итон не выдерживает первым.

— И ты хочешь, чтобы ей позволили скакать, — говорит он. — Несмотря ни на что.

— Тут нет никакого «ни на что», — возражает Шон. — Пусть море решит, что правильно, а что — нет.

Следует мучительно долгая пауза.

— Значит, она участвует, — говорит Итон. — Отдай свою кровь, девушка.

Пег Грэттон не ждет, пока я протяну ей руку. Она одним змеиным движением оказывается рядом со мной и разрезает мой палец, но вместо боли я ощущаю как будто ожог, и жар проносится по моей руке до самого плеча. Кровь льется ручьем и падает на скалу.

А у меня снова возникает то чувство, что охватывало меня недавно, когда на плоский камень поднимался Шон Кендрик: мои ноги словно вросли в скалу, я стала частью острова, я вырастаю прямо из него… Ветер треплет мои полосы, срывает с них ленту и бросает пряди мне в лицо. Воздух пахнет океаном, набегающим на берег.

Я вскидываю голову и говорю:

— Кэт Конноли. Дав. Заявлено моей кровью.

Я снова нахожу глазами Шона Кендрика. Он повернулся, как будто собираясь уходить, но смотрит на меня через плечо. Я встречаю его взгляд. И мне кажется, будто вся толпа наблюдает за нами в это мгновение, как будто смотреть в глаза Шону Кендрику — значит обещать что-то или входить куда-то… не знаю, но я не отвожу взгляда.

— Именем их крови, пусть начнутся бега, — говорит Пег Грэттон ночи и толпе, но на нее никто не смотрит. — У нас есть наездники, пусть они соревнуются.

Шон Кендрик еще какое-то время смотрит на меня, потом быстро уходит.

До бегов — две недели. Но все начинается сегодня. Я это чувствую сердцем.