Лебеди улетают - Мария Семенова

Что же, Ратша хорошо знал этот язык, знал, как слагают песни в Северных Странах. Еще знал: воина-песнотворца всюду ценят повыше двоих бессловесных. Должно быть, гет немало подивился про себя, когда Ратша ответил ему похожими речами, но только по-словенски:

Тьельвар, песенник, справный гусельщик,

слышу, имечко у тебя достославное:

прозывался так первый из готландцев.

Верно, ты ему не чужая кровь!

– Это ты правильно подметил!.. – засмеялся Тьельвар и проворно отскочил, уберегая колени от коварного удара под щит. – А что такое гусли, Словении?

– Это арфа такая, – проворчал Ратша, ловя его меч. – Я тебе потом покажу.

Но в это время они поменялись местами, и Ратша заметил Всеславу, пробиравшуюся за спинами отроков к воротам. Ему показалось, будто она хоронилась, пряталась с глаз, и он окликнул ее:

– Эй, Всеславушка! Погоди!

Она обернулась, и он сразу же понял: что-то тут было не так. Что-то произошло. А в следующий миг она съежилась и опрометью кинулась в ворота – прочь со двора.

Тьельвар легко мог бы достать отвлекшегося Ратшу. Но не поддался соблазну, опустил меч.

– Погоди, – сказал ему Ратша. – Я сейчас.

Он, конечно, бегал много быстрее всякой девчонки. Но когда он оказался в воротах, Всеславы и след простыл. И вправду спасалась, будто от смерти!

– Вон туда Всеслава твоя потекла, – указал Ратше один из отроков, стороживших с копьями подступ к воротам. – Домой побежала!

Негоже гридню на потеху всей Ладоге бегать без рубахи, ловя девку-невесту. Ничего, он еще заглянет вечерком к ней во двор, выспросит, в чем горе-беда, не обидел ли кто! А буде назовет охальника, так не скроется бессовестный ни зверем в бору, ни рыбкой в быстрой Мутной реке…

Тьельвар терпеливо ждал его, держа в руках оба меча. Ратша подошел, и гет подмигнул ему:

– Хвали день к вечеру, деву – после свадьбы, а жену – на погребальном костре…

– Это так, – проворчал Ратша и кинул на руку щит.

Минул день, минул другой. Ратша ничего не дознался от Всеславы. На все расспросы она лишь опускала голову и так жалко молчала, что, в конце концов, он махнул рукой и перестал ее мучить. Знать бы Ратше, что стоял у нее перед глазами израненный отец, умиравший где-то далеко-далеко, под сырым деревом в густом темном лесу… и он, Ратша-оборотень, пусть без умысла, но в его смерти все-таки повинный… И оттого-то не шел ей в горло сладкий кусок, не хотелось ни плясать, ни веселиться, ни смотреть на храброго красавца жениха…

Пришлось Ратше довольствоваться тем, что она хоть перестала прятаться от него, и можно было вновь привести ее в гридницу на пир и посадить возле себя. Княгине быть с князем, жене гридня сидеть подле мужа, привыкать к дружинному угощению, к шумным товарищам суженого, весело передающим по кругу наполненные рога!

Так случилось, что на том пиру как раз против Ратши оказался ватажник-гет по имени Хакон; Ратша слыхал, как его, несмотря на совсем молодые лета, часто называли искусным воином. А того чаще – задирой.

На невесту, показавшуюся ему серенькой пичужкой, Хакон поглядел разве что мельком, зато Ратшей откровенно любовался. Потом он вдруг громко сказал:

– Не победил тебя Тьельвар, но ты знай, что и мой род не хуже. И уж я-то сумею тебя одолеть, если только ты не побоишься со мной сойтись. И не на тупых мечах, а на острых!

Мало радости выслушивать подобное, но не дело ведь и лаяться на пиру, да еще с юнцом неразумным, и с гостем к тому же! Ратша сразу ощутил на себе строгий взгляд воеводы – и сдержался, ответил миролюбиво:

– Не кормил бы меня князь Рюрик, если бы я с каждым ратился, у кого меч на поясе есть.

Хакон скривился насмешливо:

– Нет мне дела до твоего Хререка конунга, который столь долго не может разбить беспомощного врага. Ведь когда этот Вади конунг, или как там его еще называют, сидел здесь, в Альдейгьюборге, мы приходили в страну и грабили, где нам нравилось больше. Неудачлив твой вождь, раз он возится с его людьми целое лето и никак их не победит!

Редкий гридень не схватится за меч, когда при нем трогают князя. У Ратши затлели в глазах желтые огоньки.

– Не так слаб был Вадим, как тебе кажется, готландец. И воины у него все один к одному, я-то с ними сражался. Били они вас всегда, если только вы не успевали на лодьях удрать. Затем лишь Рюрика звали сюда, чтобы море вам запереть!

Хакон отмахнулся:

– Хререк такой же викинг, как Эймунд или я, вот только родился вендом. Да и люди его, я слыхал, все больше свеи и селундские Датчане!

Ратша не торопясь положил пустой рог, расправил плечи… Всеслава смотрела на него со страхом. Да не она одна – теперь уже вся гридница к ним повернулась. Ратша сказал:

– Князь Рюрик в дружину меня принял. Похож я на датчанина?

Хакон вытер ладонь о рубашку, чтобы в случае чего не соскользнула с черена.

– Не похож ты и на человека, которого я мог бы испугаться. Ты ведь, как мне известно, покинул конунга и войско из-за раны, которую я бы и перевязывать не стал!

Всеслава все-таки ухватила жениха за руку, но он даже не заметил. Начал подниматься из-за стола.

– А повтори-ка, гость, что сказал, да погромче, я тут малость не разобрал…

Хакон засмеялся – ему было весело, да и руки, похоже, чесались. Эх, не миновать бы тут отчаянной сшибки и крови, а всего скорее, и смерти! Но вдоль стола уже стремительно шагал воевода, а по другую сторону, не отставая, поспешал Эймунд, гетский вождь.

Широкая рука Ждана Твердятича легла Ратше на плечо – не вдруг стряхнешь.

– Сядь! Не срами гридницу и князя, да и меня, старого!

Ратша обернулся к нему, глянул в глаза: покориться ли? И кое-кто затаил уже дух, предчувствуя, как Ратша-оборотень, слушавший обыкновенно лишь князя, сцепится еще и со старым храбрецом…

Но Ратша все-таки покорился.

– Разве что вправду гридницу замарать жаль, – проговорил он угрюмо. И опустился на лавку.

Эймунд что-то говорил Хакону вполголоса, но тот едва его слушал. А потом вовсе перебил старшего, бросив через стол:

– Не хочешь ты сражаться против меня, как следовало бы мужу, но, может, хоть простого боя не побоишься?

Ратша молча покосился на воеводу: уберешь, мол, руку-то с плеча? Или уж давай отвечай сам! Но тут наконец озлился и Ждан Твердятич. Многое прощается гостью, но не все же! Не поступаются своей и княжеской честью из-за того только, что догадала судьба посадить злоречивого в твоем доме за стол…

– Ладно, ежели так! – тяжело глядя на Хакона, пообещал воевода. – Будет тебе простой бой!