Половинный код. Тот, кто спасет - Салли Грин

С тех пор как Меркури разбудила Анну-Лизу поцелуем, как будто прошла целая жизнь. Я сижу около нее уже часа три-четыре, и я рад, что она еще спит. Можно просто сидеть рядом с ней на стуле, и, откинув голову, смотреть через полуопущенные веки на нее, на ее чистую красоту, и, думая о ней, не думать ни о чем больше.

Стук в дверь, я не успеваю ответить, входит Ван. Я вижу, что она исцелилась хорошо и быстро, но шрам на одной стороне лица все же остался.

– Несбит сказал, ты здесь. Что нового? – спрашивает она.

– Ничего. Меркури говорила, что она только начала процесс; она сказала, пройдут часы, прежде чем начнется новая стадия. А какая, я понятия не имею. Не знаю даже, надо мне что-нибудь делать или нет.

Ван садится на стул по другую сторону кровати. На ней новый, чистый костюм, и она безупречна, как всегда. Даже волосы выглядят неплохо, хотя над ее правым ухом выжжен целый клок, и это заметно.

Она закуривает сигарету и говорит:

– Подождем – увидим. Полагаю, следующая стадия наступит, когда Анна-Лиза начнет просыпаться.

Я закрываю глаза и задремываю. Мои мысли о Габриэле. Мне хотелось поцеловать его, хотелось узнать, как это будет. Мне понравилось. Но целовать все же лучше Анну-Лизу. А Габриэль мой друг, хотя я все, наверное, испортил, но надеюсь, что нет, ведь он поймет меня, как никто другой. Хотя что тут понимать, я и сам не знаю.

Я открываю глаза и сажусь прямо. Без всякой задней мысли спрашиваю Ван:

– Как, по-твоему, я должен что-то сделать?

– Чтобы разбудить Анну-Лизу?

– Да.

Ван склоняет голову немного влево и выпрямляется на стуле.

– Например, что…?

– Не знаю. В старых сказках принц всегда будит принцессу поцелуем. Меркури поцеловала ее, может, и мне надо сделать то же.

– Просто не верю, что ты еще не пробовал, – отвечает Ван. – Хотя два поцелуя для Меркури, пожалуй, многовато. – Она смотрит на Анну-Лизу. – С другой стороны, приходится признать, что с ней ничего сейчас не происходит.

Я встаю, подхожу к Анне-Лизе, наклоняюсь к ней и целую ее в губы. Они холодные. Я пробую еще, крепче. Касаюсь ее щеки: холодная. Ищу пульс у нее на шее – его нет.

Я снова сажусь и продолжаю смотреть на Анну-Лизу.

– Значит, надо что-то другое.

Ван затягивается сигаретой и говорит:

– Ты ничего не замечаешь в этом шкафу с ящиками позади тебя?

Я оборачиваюсь посмотреть. Высокий дубовый шкаф с восемью ящиками. Вся мебель в комнате – платяной шкаф, кровать, сундук и стулья – из того же дерева.

– Я уже час на него смотрю, и он начинает меня потихоньку раздражать. Почему, к примеру, здесь везде ключи, и у каждого ящика этого шкафа тоже свой ключ, кроме верхнего?

Я опять оглядываюсь. Она права: все ящики с замками, и в каждом торчит крохотный ключ. Дверь в комнату тоже с замком и с ключом, как и все дверцы платяного шкафа. Я тяну верхний ящик на себя, но он не двигается. Все остальные открываются легко, но ни в одном из них ничего нет.

Ван гасит свою сигарету о ручку кресла и, вставая, говорит:

– Думаю, ты прав: тебе действительно придется кое-что сделать, чтобы разбудить Анну-Лизу, но поцелуи тут ни при чем; нужно что-то другое. На месте Меркури я положила бы это что-то в верхний ящик. – Ван пробует открыть его с помощью ключа от другого ящика. Не выходит. – Нужен правильный ключ.

– Меркури не пользовалась ключами, – говорю я и торопливо выхожу из комнаты. Я знаю, что у Габриэля наверняка есть одна из ее булавок, но сейчас мне совсем не хочется видеть Габриэля. Лучше уж труп.

Дым в большом зале еще не развеялся. Я ищу, куда я бросил тело Меркури. Его нигде нет, зато у стены лежат один подле другого два скатанных гобелена. В свертке подлиннее тело Меркури, в том, что покороче – Перс.

Я вытаскиваю несоразмерно длинный сверток на середину комнаты, где просторнее, и разворачиваю его там. Даже это неприятно. Меркури окоченела и рывками переваливается со спины на живот и обратно, пока я не снимаю последний покров и не оказываюсь лицом к лицу с ее обезображенным трупом, который смотрит на меня широко открытыми глазами. Они по-прежнему черные, как при жизни, но без звезд и молний внутри. Я тщательно ощупываю ее волосы и вынимаю из них все булавки. Целых семнадцать штук! Одни с красными черепами, другие с черными, белыми, зелеными и даже стеклянными. Я не помню, какие для чего, хотя Роза мне объясняла, что одни открывают замки, другие – двери, а третьи убивают.

Я складываю булавки в карман. Осталось завернуть Меркури обратно. Я накидываю на нее край гобелена и наклоняюсь, чтобы просунуть под нее руки, и тут из ее пропитанного кровью платья что-то выскальзывает. Это оказывается серебряная цепочка с медальоном и сложной застежкой – одна ее часть въезжает в другую и защелкивается там. Медальон сидит внутри хитроумного переплетения золотых и серебряных проволочек. Он не открывается. Тогда я беру булавку с красным черепком и сую ее в замок.

Не знаю, что я ожидал там найти – редкое снадобье или дорогой бриллиант – но там оказывается крохотный портрет молодой девушки, очень похожей на Меркури. Но это не Меркури. Не настолько она тщеславна, чтобы везде носить свой собственный портрет. Значит, это ее сестра-близнец, Мерси, моя прабабка. Ее убил Маркус, а я убил вторую сестру. Черные Ведьмы, как известно, частенько убивают своих родственников, и, похоже, в этом отношении я пошел в них.