Самая темная чаща - Холли Блэк

– А ты не очаровываешь? – поинтересовался Северин. Бен не смог понять, дразнит тот его или нет.

– Уверен, когда ты ее целовал, то заметил, что она не какой-то там раздражительный неуклюжий парень, – произнеся это, Бен почувствовал себя ужасно нелепым. Одно дело считать себя неуверенным, но показывать свою неуверенность – совсем другое.

Северин посмотрел на него долгим внимательным взглядом, а потом наклонился и прильнул к губам Бена. Это был проникновенный, голодный поцелуй. Рука, которой принц до этого держался за дерево, обвила голову Бена. Тот зарылся пальцами в волосы Северина и провел по рогам, твердым и холодным, как морские ракушки. Отстранившись от Северина несколько мгновений спустя, Бен затрепетал от гремучей смеси вожделения, ярости и страха. Да, он этого хотел. Но не желал, чтобы это швыряли ему в лицо.

– Плохо ли то, что мне по нраву, как ты дрожишь и отшатываешься? – спросил Северин.

Бен сглотнул:

– Уверен, что не слишком хорошо.

Рогатый мальчик приподнял брови:

– Как ты думаешь, что я заметил, когда целовал тебя?

Бен вздохнул, глядя вниз, на разношерстный газон. Он хотел, чтобы Северин рассказал ему. О чем тот думал, когда его пальцы впились в кожу над бедром Бена? Что чувствовал, когда, задыхаясь, его целовал? Но парень повел себя, как ребенок:

– До меня дошло: нелепо ревновать, когда у тебя есть настоящие проблемы с сестрой-чудовищем и отцом-убийцей.

Зашелестели листья – Северин отодвинулся. Его глаза были зелеными, как густые рощи и заросшие овраги.

– Мои, как ты говоришь, проблемы – также и твои. Весь Фэйрфолд «осчастливлен» моими проблемами, но они не умаляют твоих собственных. Вы с сестрой очень дорожите друг другом. И, чтобы выказать заботу, обмениваетесь изысканными букетами лжи.

– Не совсем так.

– Я знаю тебя, Бенджамин Эванс, – возразил Северин. – Помнишь?

Бен поскользнулся, почти потеряв равновесие. Он думал о Северине как о ком-то ненастоящем, как об истории, волшебном принце – прекрасном и недосягаемом. И все еще не мог привыкнуть, что Северин знал о нем больше, чем кто-либо в этом мире.

– Ты множество раз говорил, что любишь меня, – тихо заметил мальчик. Щеки Бена горячо вспыхнули, стоило ему это услышать. – Но, возможно, больше всего ты любил собственное лицо, отражавшееся в стекле.

Было что-то несправедливое в том, как принц знал Бена. Несправедливо, что он мог сыграть на всех Беновых комплексах столетней давности, и как заправский хирург, препарировать его душу рядом стремительных хирургических надрезов – таких тонких и уверенных, что Бену казалось: он истечет чувствами еще до того, как осознает, насколько глубоки раны.

– Нет… это не так, – ответил Бен. – Но да, мне бы хотелось любить, как в сказках, песнях и балладах. Любовью, что поражает, словно удар молнии. И мне жаль, что я добился лишь того, что ты считаешь меня прибабахнутым. Смешным. Это понятно по тому, как ты надо мной подшучиваешь. Я знаю, насколько глуп, но хотя бы не строю иллюзий на этот счет.

Северин плавно вернулся на крышу и учтиво подал Бену руку, помогая слезть с дерева, как мог бы предложить даме в длинной юбке помочь спуститься с лошади.

– Я тоже знаю, Бенджамин Эванс. Ты вовсе не такой глупый, как считаешь.

Бен протянул руку, принимая помощь. Они уже подходили к окну, когда на подъездную дорожку въехал грузовик. Он принадлежал Сьюзи, маминой знакомой; эта татуированная скульпторша лепила лица маленьких зеленых человечков для украшения окон и дверей. Она была в юбке, со стянутыми в хвост волосами, как будто собиралась в церковь или вроде того.

– Странно, – заметил Бен, неподвижно ожидая, пока Сьюзи скроется в доме. – Надо выяснить, что там происходит.

– Ты задаешься вопросом, останусь ли я, – заключил Северин.

Бен кивнул.

– Я буду там, где ты меня покинешь, – заявил принц, усаживаясь на крутящийся стул перед компьютером и изучая Бена непостижимыми мшисто-зелеными глазами.

Бен мысленно составил список смущающих вещей, которые увидит Северин, если посмотрит по сторонам, а потом понял: там нет ничего и вполовину такого же смущающего, что Северин уже знал.

Рогатый мальчик усмехнулся, будто читая его мысли.

Бен спустился по лестнице.

– О боже, ты проснулся, – всплеснула руками мама. Она была очень необычно одета: джинсы без пятен краски, свободный топ в цветочек и три нитки серебряно-бирюзовых бус. Если бы не проблески седины в волосах, издалека ее можно было бы принять за Хэйзел. – Я слышала, как твоя сестра вернулась на рассвете. Скажи ей, чтобы собиралась. Как только я вернусь, мы отправимся в путь.

– А куда ты идешь?

– Весь город собирается у Гордонов. Поговорить о Джеке.

– О Джеке? – эхом повторил Бен.

– Ты знаешь, он мне нравится. Но одни говорят – он заодно с Народцем. А другие, что если он вернется к феям, то все эти ужасные вещи, происходящие в последнее время, прекратятся.

– Но ты ведь в это не веришь, правда? – Бен подумал о Джеке, примостившемся рядом с Хэйзел в ее комнате, и почувствовал вспышку чистой ярости к каждому человеку в Фэйрфолде, который думал так, как озвучила мама.

Она вздохнула и потянулась за термосом с кофе и старым коричневым кошельком с вышитыми на нем голубыми птицами.

– Я не знаю. Не думаю, что он в сговоре с Народцем, но Джек был у них украден. Может, они жаждут его возвращения. А может, хотят отомстить. Я бы так и сделала, будь его матерью.

– Джек ни в чем не виноват.

– Послушай, никто еще ничего не решил. Мы просто идем к Гордонам, чтобы все как следует обсудить. А когда я вернусь, надеюсь, мы сможем уехать из города на некоторое время.

– Мам, – сказал Бен. – Если ты позволишь им сделать что-нибудь с Джеком, я тебе никогда не прощу. Он такой же, как мы. Он такой же человек, как и все остальные люди.

– Я просто хочу, чтобы вы с Хэйзел были в безопасности, – возразила мама. – Это все, чего каждый из нас хочет для своих детей.

– Тогда, возможно, вам не следовало воспитывать нас здесь, в Фэйрфолде, – ответил Бен.

Мама мрачно на него посмотрела:

– Мы вернулись сюда из-за тебя, Бенджамин. Мы могли бы остаться в Филадельфии, если бы ты шел по своему пути, делая то, о чем остальные могут только мечтать. Но ты не выдержал отъезда из Фэйрфолда. У тебя был шанс зажить другой жизнью, а ты даже не обеспокоился тем, чтобы как следует разработать руку.

Бен был слишком потрясен, чтобы ответить. Они никогда не говорили о Филадельфии, а если и говорили, то не так: обычно никто из них не подавал виду, что произошло что-то плохое. Они никогда не упоминали о грозных событиях его детства. О трупе, который Хэйзел нашла в лесу, или о том, что мама с папой разрешали им бродить где угодно. Бен всегда считал, они связаны негласным семейным соглашением: у каждого был собственный источник печали, и припадать к нему следовало, никого не беспокоя.