Император и молот - Гарри Гаррисон

Шеф снова поднял голову, осмотрел аудиторию, которая начала переглядываться и обмениваться замечаниями по поводу охватившего варварского короля ступора. Встречая его взгляд, взгляд человека, который стоял лицом к лицу с Иваром, Ратоборцем Севера, и убил Кьяллака Сильного на Королевском камне шведов, ученые писцы умолкали. Шеф заговорил тоном сдерживаемой ярости. И пока он диктовал, слово за словом и предложение за предложением, голос Соломона тихонько ему вторил, и им отзывался скрип множества перьев по бумаге.

– Верующие в Христа, – диктовал Шеф, – вы слышали о небесном блаженстве и адском пламени. Одни с надеждой, другие в страхе, вы отдаете крестить своих детей, исповедуетесь в своих грехах, платите церковную десятину. Вы носите нательные кресты. В пасхальное воскресенье вы подползаете к кресту на коленях, а когда вы умираете, священник держит перед вашими глазами крест.

Почему так? Потому что крест – символ жизни, жизни после смерти. После смерти вы надеетесь жить в Раю, потому что был Тот, Кто воскрес и объявил, что Он властен над смертью и загробной жизнью. На Его распятии и воскресении основаны все ваши надежды.

А что, если воскресения не было? На что вы тогда надеетесь и зачем платите десятину? Зачем вам тогда нужен священник? И кто вообще рассказал вам о воскресении? Не сам ли священник? Разве станете вы покупать лошадь, полагаясь лишь на слова барышника? При том, что в глаза этой лошади не видели? Лучше выслушайте следующее.

Был человек по имени Иисус, и много лет назад Понтий Пилат распял его. Но палачи торопились, и он не умер. Он не умер. Потом его друзья пришли и унесли тело на лесенке и выходили Христа. Когда он достаточно окреп, он уехал из страны и начал новую жизнь, и в этой новой жизни он отказался от многого из того, что говорил раньше. Рай находится на земле, стал говорить он, и люди сами должны создать его для себя. Как мужчины, так и женщины.

А вы живете в Раю? Или в аду? Спросите своего священника, пусть расскажет, откуда он узнал то, что говорит вам. Спросите его, где крест? И где лесенка? Когда спросите, посмотрите ему в глаза и вспомните, как покупают лошадь. Если вы не поверите священнику, подумайте, что вы можете сделать.

– Небезынтересное изложение, – заметил переписчик Мойша Соломону, когда они вместе выходили из комнаты, на мгновенье снова сделавшись друзьями. – Хотя, конечно, безграмотное.

Соломон задрал бровь, но не стал спорить.

– Мне было трудно переводить некоторые места на арабский, – сказал он. – В его языке есть простые слова для понятий «крестить» и «воскресение», а мне пришлось всячески изворачиваться. А в чем же безграмотность?

– О, семь риторических вопросов подряд, как у школьника, которого мало пороли. Постоянные повторы; а лошади, палачи, лесенки и десятина – все смешано в одну кучу с жизнью, смертью и таинством веры. Никакого изящества. Ни малейшего представления о стиле. Я бы постыдился признаться, что я написал нечто подобное. Но для вашего Единого Короля я просто часть машины, машины для изготовления копий его текста.

«Об этом я ему расскажу, – подумал Соломон. – Об идее машины для изготовления копий. А то, что не понравилось Мойше, тем не менее может прийтись по вкусу многим людям, о которых ученый Мойша ничего не знает. Тем же неграмотным. Их очень много, и далеко не все из них глупы».

– Откуда ты? – спросил Шеф.

– Меня угнали в рабство из Кента, – ответила женщина. Она по-прежнему была одета в обноски своей длиннополой арабской burqa, но чадру выкинула и откинула капюшон, чтобы видны были ее светлые волосы и голубые глаза. Она говорила на довольно старомодном английском языке – Шеф с легким удивлением понял, что она говорит правильней, чем он сам, привыкший уже вставлять в свою речь слова и обороты, которых набрался от норманнов. И уже дважды он заметил, что она хмурится, пытаясь понять его.

– Кент. Это владения моего соправителя Альфреда.

– В мое время королем был Этельред. А перед ним – Этельберт. Сдается мне, я слышала об Альфреде, это был самый младший из братьев. Видимо, с тех пор многое изменилось. И все равно, я хотела бы вернуться. Если это удастся. Если мне удастся отыскать своих родственников и они захотят знаться со мной, опозоренной женщиной.

И бывшая наложница халифа опустила глаза, притворяясь, что краешком рукава промокнула слезу. Она хочет вызвать симпатию, понял Шеф. Старается выглядеть обворожительно, и это ей удается. Давненько женщины так перед ним не старались. А с другой стороны, что ей остается в ее положении?

– Ты сможешь устроиться в Кенте, если хочешь отправиться в Кент, – сказал Шеф. – Король Альфред великодушен, а с твоей красотой у тебя отбоя не будет от поклонников. Я позабочусь, чтобы ты была достаточно обеспечена и твои родственники остались довольны. Англия теперь богатая страна, как ты знаешь. Она больше не страдает от пиратов, так что ты будешь в безопасности.

«В ответ на выказанную чужую слабость, – подумал наблюдающий за Шефом Соломон, – он старается устранить причины этой слабости, а не воспользоваться ею, как ожидала женщина. Это замечательное качество для короля, но сомнительно, чтобы она это понимала».

Шеф похлопал Альфлед по руке и заговорил деловым тоном:

– Впрочем, есть одна вещь, которую ты можешь сделать для нас; полагаю, что тебе известны многие, если не все, тайны кордовского двора. Скажи мне, как ты относишься к Аллаху?

– Я произнесла shahada. Исповедание веры, – пояснила Альфлед. – Оно звучит как La illaha il Allah, Muhammad rasul Allah, то есть «нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммед – Пророк Аллаха». Но что мне еще оставалось? Только умереть или сделаться самой презренной рабыней в грязном борделе.

– Ты не веришь в Аллаха?

Она пожала плечами:

– Настолько же, насколько я верю во все остальное. Я была воспитана в вере в Бога. Он ни разу не помог мне, когда меня захватили язычники, хотя я много раз молилась Ему. Для меня единственная разница между Богом христиан и мусульманским Аллахом в том, что арабы верят в Мухаммеда и в свой Коран.

– Разные книги, разные религии. Скажи мне, есть в Кордове люди, которые интересуются тем, как делают книги?

«Вот оно, – подумала Альфлед. – Наверное, он попросит меня выпороть его пером или отдаться ему на пергаменте. Должно найтись что-то, что его женщина для него не делает. Всегда бывает».

– Есть лавки, где продаются книги, – ответила она. – По заказу покупателя в них изготавливают копии. Скажем, любовная поэзия Ибн-Фирнаса. Или, например, «Книга тысячи наслаждений».

– Это не те книги, которые имеет в виду король, – вмешалась Свандис, пристально следившая за разговором. – Он имеет в виду, откуда берутся священные книги, книги веры. Откуда взялся Коран. Или Библия. Потому что кто-то, какой-то человек однажды написал каждую из них, хоть они и священные. Своими руками написал их пером и чернилами.

И Свандис качнула свисавший ей на грудь амулет в виде пера.