Волшебники - Лев Гроссман

С приходом сентября в физической группе остались только Квентин и Элис. Другие покинули колледж в вихре осенних листьев, по первому холодку. Разлуку с ними оставшиеся ощутили как шок, но к этому чувству, как крепкий напиток в коктейле, примешивалось немалое облегчение. Квентину очень хотелось, чтобы отношения между физиками были хорошими, больше того — совершенными. Совершенство — тонкая и рвущаяся при малейшем изъяне вещь — входила в миф, который он создавал о Брекбиллсе с неменьшим тщанием, чем Пловер свое «Филлори». Этот миф он не просто рассказывал сам себе, но искренне хотел в него верить. Между тем подспудное давление в группе росло, и под конец все стало разваливаться. Даже Квентин со своей почти безграничной способностью не замечать очевидного вынужден был это признать. Возможно, Элис была права — возможно, Дженет в самом деле любила Элиота, а ее ненавидела. Другая возможная причина так била в глаза, что Квентин просто не мог себя заставить взглянуть на нее в упор. Так или нет, физики явно теряли любовь друг к другу, которая раньше давалась им без всяких усилий. Поэтому Квентину стало легче, когда они наконец расстались. Пусть они никогда уже не будут такими друзьями, как раньше, — теперь он сможет вспоминать о былой дружбе, как это удобно ему. Память, застывшая как янтарь, всегда будет с ним.

Сразу после начала семестра Квентин сделал то, что и так уже долго откладывал: пошел к декану Фоггу и поговорил с ним о Джулии. Фогг нахмурился и коротко сказал, что займется этим.

Квентину очень захотелось схватить его через стол за дурацкие лацканы: напортачил с чарами забвения, а теперь, видите ли, займется. Он из кожи лез, объясняя декану, на какие страдания тот обрек Джулию — ни один человек не смог бы этого вынести, — а Фогг только слушал, не проявляя эмоций. Квентин, не придумав ничего лучшего, все-таки добился от него обещания пойти на самые крайние меры, чтобы облегчить ей жизнь. От Фогга он вышел не в лучшем настроении, чем вошел.

Сидя в столовой или проходя на переменах по пыльным в косых лучах коридорам, Квентин начал сознавать, как оторвались они с Элис от коллектива за эти два года и как мало у него знакомых студентов. Все предметные группы были замкнутыми кружками, но физики и среди них умудрились выделиться — а теперь их, физиков, осталось всего-то двое. Он все так же посещал лекции с другими пятикурсниками и болтал с ними, но знал, что занимает в их жизни очень скромное место.

— Спорю, они нас считают жуткими снобами, — сказала как-то Элис, — мы ведь всегда держимся в стороне.

Они сидели на холодном каменном ободе фонтана, известного как Сэмми — репродукции римского Лаокоона. Змеи душили жреца-оппозиционера и его сыновей, но изо рта у всех персонажей весело била вода. Они собирались удалить пятно с юбки Элис с помощью одного снадобья, которое лучше было применять на пленэре — но забыли самый главный ингредиент, куркуму, а назад идти им пока не хотелось. Было славное субботнее утро — собственно, почти уже день, и осенняя погода грозила перекинуться из тепла в холод.

— Ты думаешь?

— А ты разве нет?

— Ты, наверно, права, — вздохнул он. — Ублюдки бездушные. Сами снобы.

Элис бросила в фонтан желудь — тот отскочил от колена гибнущего жреца и плюхнулся в воду.

— По-твоему, мы в самом деле такие? — спросил Квентин.

— Не знаю. Нет, не такие. Мы ведь ничего против них не имеем.

— Вот именно. Среди них есть вполне приличные люди.

— Заслуживающие самой высокой оценки.

— Вот именно. — Квентин окунул пальцы в воду. — Ну и что же ты предлагаешь — быстренько пойти подружиться?

— Это единственные маги нашего возраста на всем континенте, — пожала плечами Элис. — Больше нам дружить не с кем.

Деревья на яркой синеве четко отражались в фонтане.