Чаша судеб - Елизавета Дворецкая

– Почему?

– У Князей Леса не бывает детей в человечьем облике. Князья Леса рождаются зверями, и дети их родятся не в доме, а в звериной норе и носят звериную шкуру. А ты родилась от женщины. Родилась человеком. Я живу долго – по сравнению с человеческим веком, очень долго. Но ни разу не слышал, чтобы у кого-то из Лесных Князей были дети-люди. Нынешний Князь Волков родился человеком от матери-женщины, но его отец – сам Велес. У него одного из всех оборотней могут быть дети-люди и дети-звери.

Смеяна слушала его, почти не глядя, куда они идут, замечая только, что лес становится гуще, что березы смешались с осинами и елями и вокруг потемнело.

– Я не мог и подумать, что у нее родится ребенок, – продолжал Князь Рысей. – Если бы знал… Я бы не позволил ей уйти. Я не потерял бы ее и не потерял бы тебя, раз уж Небесные Пряхи так рано оборвали ее нить. Я вырастил бы тебя. Я научил бы тебя носить рысью шкуру…

Он осторожно погладил мех Смеяниного полушубка.

– А теперь? – с замиранием сердца спросила Смеяна.

Она поняла, о чем он говорит. И она могла бы по-настоящему превращаться в рысь! Вот почему Синичка, а потом Творян увидели ее в образе рыси – они сумели разглядеть Лесную Княгиню, которая тайно жила в глубине ее души. Синичке помогла сама Смеяна, когда собиралась с силами, готовясь к потасовке, а Творяну – его зоркие глаза ведуна и рысья шкура у нее на плечах.

– А теперь… Боюсь, поздно. У тебя уже… – Князь Рысей нахмурился, наморщил лоб, стараясь подобрать слова человеческого языка, который был ему от рождения чуждым. – У тебя кости окрепли, что ли? Ты слишком сжилась с человеческим обликом. Ты уже никогда не научишься быть настоящей рысью. Я мог бы надеть на тебя ее шкуру, но тебе будет тяжело.

Смеяна вздохнула. В глубине души она надеялась, что отец еще передумает, но настаивать не смела. Ах, как много она потеряла из-за того, что отец потерял ее! Если бы они с самого ее рождения были вместе, настолько другой, насколько лучше и вернее сложилась бы ее жизнь! Ей не пришлось бы искать себя, пытаться приспособиться к человеческой шкуре, когда человеческой крови в ней всего половина. Она выросла бы совсем другой и, может быть, не спрашивала бы теперь землю и небо: зачем я?

– Но может быть, у тебя еще и получится. – Князь Рысей ободряюще сжал ее руку. – Раз уж ты сделала то, что не удавалось еще никому, – родилась! – то, быть может, ты и научишься носить шкуру. Я благодарю богов за то, что они дали мне такое чудо…

– Это меня-то? – Смеяна фыркнула, потянула кулак ко рту, но уже от смущения. Ей было приятно, как кошке, которую возле теплой печки ласково гладят руки хозяйки. – Да какое я чудо… Вот ты, батюшка! – вдруг воскликнула она и вскинула глаза на Князя Рысей, пораженная новой мыслью. – Первое-то чудо – это ты, батюшка. Я Князей Леса не видала, но от деда слыхала. Князья Леса не умеют любить, как люди любят. А ты сумел! Ты тоже один такой на свете! Первое-то чудо ты начал, а я так, следом…

– Да… – помолчав, согласился Князь Рысей. Глаза его чуть потемнели, запечалились. Наверное, он думал о той женщине, которая не была чародейкой, не владела мудростью Надвечного Мира, но сумела вызвать в сердце оборотня человеческую любовь. – Следом… В людях все – след, в ком от отца, в ком от деда, а в ком из такой глубины, что и ведуны не разглядят. Да и в нелюдях тоже.

– А вот про меня толкуют, что я удачу приношу, – снова заговорила Смеяна, помолчав. – Правда это?

– Как же не правда! – снова повеселев, отозвался Князь Рысей. – Ты – живая удача! Твоя мать тебя от Велы самой отбить сумела! Здесь и любовь, и сила, и удача, и чудо! И все они – в тебе!

– Мать меня отбила… – тихо повторила Смеяна, чувствуя, как щемит ее сердце при этих словах и слезы наворачиваются на глазах, но никакие другие слова не делали ее такой счастливой. – Может, и я кого-нибудь спасу… – пробормотала она, стараясь справиться с собой, попыталась улыбнуться, вытерла слезы кулаком.

Ей казалось, что они шли совсем недолго, но внезапно она заметила, что под ногами – натоптанная тропинка. Тропинка пахла людьми, и сердце Смеяны забилось чаще. Каждое дерево, каждый изгиб тропинки казался ей знакомым, словно она много-много раз проходила и пробегала здесь, зимой и летом, по ледку и по траве, под солнцем и в рассветных сумерках. Это пробудился голос крови, память поколений; из самой глубины ее души поднималась горячая волна и несла ее к чему-то новому и давно знакомому. Смеяна сама не могла понять своих чувств: ей казалось, что она попала внутрь своей собственной души, попала туда, где уже жила однажды, что она вспомнила целую жизнь, и не одну жизнь, а много – прошедшие здесь.

Деревья расступились, впереди на поляне показался тын. Ворота были приоткрыты, со двора поднималось несколько дымков. Из ворот высунулась собачка, глянула на гостей, коротко тявкнула и спряталась.

– Я не могу идти в человеческий дом, – сказал Князь Рысей. – Мы с тобой здесь попрощаемся. Но мы увидимся скоро – когда они покажут тебе твой новый дом, ты позови меня, и я приду к тебе.

Князь Рысей обнял свою дочь за плечи, прижал к себе и лизнул в лоб. Смеяна удивилась, но тут же сообразила – ведь он рожден зверем! Это чудо, что он так хорошо умеет быть человеком!

– Иди! – Князь Рысей развернул ее лицом к опушке и слегка подтолкнул в спину.

Смеяна сделала несколько осторожных шагов, чутко слушая, что происходит у нее за спиной. Там тихо и коротко прошуршало что-то. Смеяна не выдержала и обернулась. На том месте, где только что стоял человек, была рысь – огромная рысь с янтарными глазами.

Князь Рысей мигнул, дернул головой – больше он не мог говорить по-человечески. И мгновенно прянул в сторону, широким прыжком исчез за деревьями.

Стараясь собраться с мыслями, Смеяна пошла прочь. Опушка осталась позади, перед Смеяной простиралась поляна, а в раскрытых воротах тына уже появились люди. Они молча смотрели, как от опушки леса к ним медленно идет девушка с рыжими косами, лежащими на груди поверх рысьего полушубка. А она смотрела в эти лица, и ей казалось, что она видит свое собственное отражение. Такие же вздернутые носы, покрытые веснушками, такие же румяные щеки, рыжие волосы, желтоватые глаза.

– Молодинка! – вдруг сказал чей-то тихий голос.

Люди расступились, и Смеяна увидела пожилую женщину с морщинистым лицом и рыжеватыми бровями. Ее глаза выцвели, но сохранили мягкий золотистый отблеск. Она казалась почти спокойной; ее взгляд был не столько изумленным, сколько пристальным, она увидела лесную гостью не так, как другие, – она узнала ее.

– Молодинка! – повторила женщина, и голос ее отчего-то дрогнул. – Дочка моя…

Женщина прислонилась спиной к воротам, один из мужчин подхватил ее под локоть, и Смеяна поняла: ее спокойствие оказалось мнимым. И еще: эта женщина – ее родная бабушка, мать ее матери. Она забыла спросить у отца, как звали ее мать. Теперь она это знает.

– Я… – севшим голосом выговорила Смеяна и остановилась в трех шагах перед воротами.