Проклятие феи - Робин Маккинли

Нарл по-прежнему оставался официальным коновалом Туманной Глуши, но теперь, когда спрашивали его мнения, попросту отсылал всех к Рози. Это все реже приводило к отчаянным воплям «Нарл!» со стороны самой Рози, а про нее начали говорить, что, дескать, она-то хотя бы объясняет, в чем дело и что она по этому поводу намерена предпринять, чего от Нарла не дождешься. Она так часто бывала в Вудволде, что большинство людей лорда Прендергаста знало ее в лицо. Порой, когда ее отпускал конюший, она обнаруживала, что ее дожидается скотник или пастух с новым пациентом на веревке. Она разговаривала с огромными звонкоголосыми охотничьими псами – быстрыми и бесшумными гончими, полученными, по слухам, от собственных собак королевы, и порой с терьерами, страдающими в этом превосходно упорядоченном поместье от нехватки поводов вспылить в лучшем терьерском духе. Она говорила с кучерявыми спаниелями с нежным взглядом и научилась выдерживать внимание одной конкретной собаки по кличке Подсолнух, которая обожала людей, всех подряд, причем так сильно, что не могла удержаться от напрыгивания на них при малейшей возможности. Подсолнух пришла в запредельный восторг, обнаружив человека, способного по-настоящему с ней разговаривать. Все попытки Рози убедить ее в том, что сдержанность – это достоинство, терялись в радостной суматохе. Порой Рози разговаривала с комнатными собачками, страдающими от избытка лакомых кусочков. Впрочем, они ее не слишком заботили (многим из них недоставало здравого смысла), за исключением Дрозда, лохматого песика размером с ладонь, принадлежащего леди Прендергаст. Дрозд был фидестерьером – их еще называют чайными терьерами. Предполагается, что они достаточно малы, чтобы, свернувшись клубочком, поместиться в чайную чашку (окрасом они похожи на чайный лист, а их грубоватая шерсть чем-то напоминает его на ощупь). Чаще всего их можно обнаружить в дамском рукаве или кармане, и нередко они слегка безумны, поскольку смутная родовая память подсказывает им, что некогда они были заметно крупнее. Дрозд, судя по всему, не имел ни малейшего понятия о том, что он слишком мал, чтобы защитить леди Прен от чего-то более крупного, чем средних размеров жук, и очень серьезно относился к своему положению.

Рози разговаривала с полудикими птицами в клетках, и те отвечали ей образами, острыми, как ножи, и стремительными, как ястреб, хватающий на лету птицу помельче. Они говорили о смерти и пище и о своих сокольничих, которых одновременно ненавидели и любили, поскольку были дикими лишь наполовину и сами это знали.

А однажды весной, когда небо было таким ярким и твердым, что казалось, будто по нему можно постучать костяшками пальцев и оно запоет, словно чеканный металл (крайне редкий день для туманной, влажной Двуколки), Рози впервые обратилась к огромному белому меррелу с десятифутовым размахом крыльев, который жил в стропилах большого зала Вудволда и сиял в темноте, будто луна в облаках. Тот рассказал ей, что непостижимый шум пиршеств, их удушливые запахи и суета слуг – плохая замена свободе его леса.

Большой зал, даже почти пустой, как всегда бывало, когда Рози случалось в него заглядывать, казался ей ошеломляющим. Она заходила туда нечасто и почти никогда не задерживалась. Он был таким высоким, что потолок терялся в тенях, даже когда ставни бывали открыты и солнечный свет лился на бледные, дочиста отмытые половицы, и достаточно просторным – пожалуй, не узнаешь лучшего друга в лицо, если тот окажется в другом его конце. Лорд Прендергаст проводил здесь судебные заседания, чтобы устрашать негодяев.

Рози предполагала, что к одному только размеру зала могла бы привыкнуть. Но здесь особенно остро ощущалась способность Вудволда подавлять, и ей казалось, что стоило лишь перешагнуть порог зала, как на плечи ложилась тяжесть – возможно, бремя долгих лет его существования, поскольку он был старейшей частью Вудволда, но в большей степени его странного полудремотного сознания. Давление ослабевало, когда она проходила дальше, к покоям леди Прендергаст и ее дам, чтобы побеседовать с комнатными собачками и канарейками, или вниз, в кухни, чтобы вести переговоры с вторгшимися белками. (В действительности белки не вели переговоров. Они полагали, что слишком быстры и умны, чтобы кто-то мог их поймать или не подпустить к желаемой цели, если не считать неудачных дней. Рози оставалось убедить их в том, что «неудачный день» – понятие гибкое, особенно когда в дело вовлечено достаточно хорьков и ловчих собак.)

«Прости, – сказала Рози меррелу. – Не думаю, что я могу просить, чтобы тебе вернули свободу».

«Знаю, что не можешь, – ответил меррел. – Но ты спросила, и я ответил».

«Не могу ли я сделать для тебя что-нибудь другое?» – предложила она робко, почти ожидая, что в ярости разочарования птица разорвет цепь и обрушит на нее всю мощь своего клюва и когтей.

Молчание было долгим, а затем до нее словно издалека донесся тихий, будто у едва оперившегося птенца, голос.

«Ты придешь поговорить со мной снова еще когда-нибудь?» – с тоской спросил он.

«Да, – заверила его Рози. – Конечно приду. Я буду рада… это честь для меня».

После того первого разговора Рози часто думала о пленном мерреле. Она решила, что сможет жить дальше, не зная, какое заклятие на нее наложено и зачем оно там, пока не появится тот знак, которого ждет Катриона. Она думала обо всем, чем занималась за эти двадцать лет, не всполошив чар, к чему бы те ни относились. Зачарованным вышиванием, хоть по ходу дела оно и показалось крайне противным, в конце-то концов можно было и пренебречь. Особенно если вспомнить о мерреле.

Она думала о том, как меррел бесшумно расправляет крылья в темноте под крышей большого зала лорда Прендергаста. Она думала о том, как он осторожно двигается по клетке из стропил, чтобы не звякнула цепь на щиколотке и никто из гостей лорда Прендергаста, не знающих о нем, не поднял взгляд и не обнаружил его. (Пол под ним отскребали дважды в день, в сезон линьки трижды подметали.) Она думала об истории, которую рассказал ей егерь: как меррел был ранен, по предположению, острым сколом обрушившегося льда в горах, где брала начало река Стон, в нескольких днях пути от Вудволда, и как охотничий отряд лорда Прендергаста обнаружил его, но он не дал себя убить. Даже с перебитым крылом, полумертвый от истощения, он держался так, что никто не смел к нему приближаться. Егеря бросили сеть, чтобы спутать ему ноги, а лорд Прен лично накинул ему на голову кусок мягкой кожи, отрезанный от собственного охотничьего камзола, а затем его связали, привезли домой и вправили ему крыло. Но крыло не срослось как надо, поэтому ему отвели для обитания своды большого зала, где никто не решался его беспокоить, а кормил его сокольничий с очень длинного шеста.

Меррел тоже знал, что крыло не зажило.

«Но я мог бы еще раз достичь великих высот, прежде чем оно подвело бы меня, – вздохнул он. – А там я сложил бы крылья и ринулся к земле, как будто заяц или олененок привлек мое внимание. Но я устремился бы вниз к самому себе. Это был бы славный полет и славная смерть. Вот так я и ем мертвечину, болтающуюся на шесте, и мечтаю о своем последнем полете».