Магия отступника - Робин Хобб

Мальчик-солдат все не выплывал из болезненного горячечного забытья. Вокруг нас царила обманчивая тишина пещеры. Огонь тихонько потрескивал, пожирая дерево. Прислушавшись, я различал далекое журчание ручья по каменному дну. Случайный светлячок с жужжанием пронесся мимо нас. Ликари вздрогнул, вздохнул и теснее прижался ко мне. Его дыхание сделалось ровнее и глубже, а потом сменилось тихим сопением спящего с открытым ртом ребенка. Стало совсем скучно.

Казалось, мое несчастное сознание только и может, что мусолить недавние события и бранить себя за глупые ошибки. Я пытался составлять планы на будущее, но ничего не вышло. Слишком многого я не знал. Даже если бы я смог прямо сейчас завладеть собственным телом, оно уже не в том состоянии, чтобы вернуться тем же путем, каким мы сюда пришли. Да и к чему вернуться?

Покидая Геттис, я заявил, что вручаю себя магии и намерен исполнить ее волю. Я думал, что так и поступаю, когда попытался помешать строителям тракта рубить деревья предков. Теперь, когда меня ничто не отвлекало, я задался вопросом, зачем копил магию мальчик-солдат и что надеялся совершить с ее помощью. Моя расточительность явно помешала его замыслу. Только вот в чем он состоял?

Действительно ли он знал, как заставить гернийцев покинуть Рубежные горы и прилегающие к ним земли? Какой кошмар он способен обрушить на нас, чтобы военные и поселенцы в ужасе бежали отсюда, а король отказался от своего нежно лелеемого замысла? Насколько он жесток?

С ужасом я понял, что знаю ответ. Более жесток, чем я. Ему досталась вся моя жестокость, и это пугало.

Я попытался вспомнить, каким я был до того, как древесный страж и магия разделили меня. Что я посчитал бы чересчур суровым разрешением противостояния между гернийцами и спеками? Было трудно рассматривать этот вопрос в таком ключе. Его верность спекам казалась беспредельной. Что может показаться излишне суровым, если единственно эта верность влияет на оценку? Я ожесточил свое сердце и перестал думать о гернийцах как о своем народе и как о людях вообще. Если бы они были обычными паразитами, как бы я прогнал их со своей земли?

Ответ я увидел незамедлительно и отчетливо. Страх и болезнь, уже обрушенные на них спеками, не слишком подействовали. На месте мальчика-солдата, желая разрушить Геттис и сделать его непригодным для жизни, я бы его поджег. Зимой, когда жителям будет некуда скрыться. Выгнать их из домов, а затем перебить. На одно мучительное мгновение я представил себе Эмзил с детьми, бегущих по снегу, и Эпини, беременную или с новорожденным на руках. Им не спастись от стрел. Если спеки ударят скрытно, глубокой ночью, они смогут без особого труда перебить всех бегущих жертв.

Представив это, я содрогнулся. Я сразу же наглухо закрыл свои мысли, молясь о том, чтобы он их не ощутил. Я уже предал один народ, показав гернийцам, как дурманом защититься от магии спеков, чтобы рубить деревья. Оба народа друг другу я не предам.

Вряд ли мальчику-солдату придет в голову такой план. Он в большей мере спек, чем герниец. Спеки не зимуют рядом с Геттисом. Возможно, надеялся я, они не увидят город с этой точки зрения. Чтобы понять, что он мог замыслить, я должен думать так же, как он. Я должен стать им. Будь у меня рот, которым я могу управлять, я бы ухмыльнулся. Мне придется стать собой, чтобы понять себя.

Постепенно я осознал всю истинность этих слов. Возможно, это единственный доступный мне путь. Чтобы помешать мальчику-солдату в его замыслах, я должен слиться с ним. Я должен стать им, заставить его разделить мои чувства, доказать, что он не может уничтожить мой народ, не разрушив заодно и часть себя.

Но как только я в полной мере осознал, о чем размышляю, что отмел эти мысли. Крошечная частичка собственного «я» — вот и все, что от меня осталось. Если я уступлю ее ему, откажусь от осознания себя, чтобы стать его частью, как я смогу узнать, удается ли мне на него влиять? Я подозревал, что такой поступок окажется непоправимым. Опасался, что в конце концов он окажется сильнее меня и я растворюсь в нем. И никогда не узнаю, сумел ли я спасти людей, которых люблю.

И тогда я твердо решил, что сдамся и стану его частью только в том случае, если другого выхода не останется. А до тех пор буду сражаться, чтобы вернуть себе собственную жизнь.

Ликари перестал сопеть и сильнее прижался ко мне.

— Мне холодно, — тихонько прошептал он, — и я устал от темноты. Как давно она ушла? А что, если с ней что-нибудь случилось? — Он задрожал и всхлипнул. — Мне страшно… — едва слышно добавил он.

Я и не предполагал, что он может прижаться ко мне еще сильнее, но он буквально распластался по мне. Я чувствовал, как торопливо колотится его сердце, и слышал участившееся дыхание. Видимо, он населил окружающий нас мрак всеми чудовищами, каких только рисовало его детское воображение. Я мог лишь гадать, какие кошмары обитают в темных уголках спекских сознаний. Я еще слишком хорошо помнил, как сам доводил себя до исступления, просто глядя в темноту своей спальни и отпустив фантазию на свободу.

Когда я был совсем маленьким, я позволял ужасу нарастать, пока не начинал визжать, и тогда мне на помощь прибегали мать или няня. Пережитый страх почти стоил их ласки и кружки теплого молока.

К тому времени, как моим воспитанием занялся отец, я уже стал слишком большим, чтобы вопить в детской. При необходимости я вскакивал с кровати и мчался на поиски няни, которую делил с сестрами. Однако после того, как отец объявил, что отныне будет заниматься мною сам, я поступил так лишь однажды. Он застал меня отчаянно стучащим в дверь няниной комнаты. До сих пор не знаю, откуда он там взялся. Он был еще полностью одет и в руке держал книгу, заложив страницу пальцем. Отец сурово посмотрел на меня сверху вниз.

— Почему ты не в постели? — поинтересовался он.

— Мне показалось, я что-то увидел. В занавесках у моего окна.

— Увидел что-то, значит? И что же это было? — Его тон был строгим и резким.

Я чуть выпрямил спину и расправил плечи, в одной ночной рубашке, босиком стоя на холодном полу.

— Я не знаю, сэр.

— А почему не знаешь, Невар?

— Я побоялся посмотреть, сэр.

Я пристыженно смотрел на свои босые ступни. Я сомневался, что мой отец когда-либо чего-то боялся.

— Ясно. Значит, ты пойдешь и посмотришь сейчас.

— А вы пойдете со мной? — с надеждой посмотрел на него я.

— Нет. Разумеется, нет. Ты станешь солдатом, Невар. А солдат не бежит от того, что может оказаться врагом. Когда ситуация неясна, он собирает сведения и, если они достаточно важны, докладывает начальству. Представь, что произойдет, если часовой вернется к командиру и скажет: «Я оставил пост, потому что мне показалось, будто я что-то увидел. Вы не сходите со мной посмотреть, что это?» Что произойдет, Невар?

— Я не знаю, сэр.

— Так подумай. Что бы ты сделал на месте этого командира? Ты покинул бы собственный пост, чтобы посмотреть, что напугало твоего часового?