Слуги зла - Максим Далин

Его ухмылка только раздвинулась пошире.

— Угу, — ответил он. — А что, привыкать нам, что ли? — И так врезал мне между лопаток, что я сделал шаг вперед.

Я, увлеченный мрачными мыслями, даже не заметил, как вся моя замечательная компания потихоньку собралась вокруг. Задира ткнул меня кулаком и обнадежил:

— Да брось, где наша ни пропадала!

Шпилька согласно кивнула, Ястреб смерил меня прицеливающимся взглядом и торжественно изрек:

— Это может быть всем диверсиям диверсия.

— Знаешь, Ястреб, — сказал я, — прости, но я предпочел бы тебе Пырея. Ты — отличный боец, но слишком эмоциональный. Твои личные чувства могут помешать делу. Ведь наша цель — не диверсия, а разведка.

— Я могу держать себя в руках, — заявил Ястреб, сморщив нос. — Я все помню. Я только хотел сказать, что просто убью ее, если получится. Убью ее. Разве это может повредить?

— Видишь, Паук? — сказал я. — Несет его.

— Пырей не хочет идти, — сообщила Шпилька. — Он не хочет Крысу одну оставлять. А Паук с Клыком считают, что мы с Задирой еще молоды. По мне, так и троих бы хватило.

Паук толкнул Ястреба в бок:

— Прости, Эльф прав. И команду ему выбирать — у него свой резон.

— Зря ты так, Паук, — произнес Ястреб с горечью. — Твои дружки — еще дети.

— Они младше, но они наемники, а ты в клане жил, — напомнил Паук тоном решающего аргумента. — Ты отличный боец, но в клане от тебя будет больше пользы.

Ястреб пожал плечами и ушел. Мне было жаль обижать его недоверием, но я слишком хорошо представлял суть нашего будущего путешествия: последняя война сожгла Ястребу нервы, а темпераментная ненависть — неудачный спутник, совсем неудачный.

— Спасибо, Паук, — сказал я.

— Трое так трое, — хмыкнул он, пихнув меня под ребра. — Пеняй на себя, если что.

Мы с Пауком выходили на наш любимый карниз, чтобы посмотреть, каков нынче мир наверху.

Апрель подошел к середине; сосны на склоне медно светились, похожие на колонны из темного янтаря, в расщелинах цвели крокусы. Далеко внизу лежала моя Пуща в стеклянной дымке едва народившейся листвы. Светило веселое апрельское солнце, и страна, освещенная, будто карта на столе, виднелась точно и ясно. Я видел столицу; мне казалось, что над крохотными башенками на горизонте развеваются алые штандарты с золотыми львами. Я видел тракт, по которому мимо моей давнишней мечты гарцевали гвардейцы короля — тот самый тракт, по которому меня полгода назад пронес белый эльфийский конь. Я в сопровождении пятерых рыцарей Государыни вез письмо королю союзников — Я Великолепный, Инглорион Элириэль, бесчувственная холеная тварь без возраста, блистательный убийца, не помнящий родства, влюбленный раб королевы Маб…

Они были моими тенями, те пятеро. Мне не позволялось товарищества — я надменно смотрел на них, презирая за то, что они смели пресмыкаться перед моей Государыней. Полагаю, они относились ко мне совершенно так же; в свободное время — в отсутствие эльфийских дев — мы пили эланоровое вино и изощрялись в изящных и злых насмешках друг над другом. Мне не полагалось ненавидеть других рыцарей — и мои чувства были слишком мелки для ненависти, перерастая в нее лишь в одном случае.

Если моя Государыня вдруг обращалась к кому-то из них благосклоннее, чем ко мне.

Я ничем не отличался от других. Я тоже был готов намекнуть наставнику или деве из свиты королевы Маб, что некое ничтожество, с которым я вынужден делить тяготы войны, в какой-то момент выглядело глупо, выглядело низко, выглядело подло… Я тоже был готов стоять на коленях в шелковой траве у ног Государыни, пытаясь объяснить и оправдаться, если что-то не вышло, и мне даже в голову не приходило считать это унижением. Все мое «хорошо» было перечислено Государыней, и все мое «плохо» было известно, размерено и разложено. Я заранее знал, что будет дальше.

Я не думал. Мне не полагалось думать. Только иногда, в тяжелом бою или в очень неприятной ситуации, освобождался не то чтобы разум, но инстинкт — для того, чтобы не дать себя убить.

Иногда я мечтал погибнуть в бою; в такие минуты я любил Государыню истовее, чем когда бы то ни было. Я мечтал, что она подойдет ко мне, умирающему от ран, я коснусь ее прекрасной руки — на один миг — и на меня снизойдет небесный покой. Я мечтал об этом столетиями, снова и снова, потому что не мог представить другого способа утолить нестерпимую жажду чего-то, чему я забыл название. Эта жажда, загнанная внутрь, превращала меня в истинное совершенство по правилам Пущи, придавая мне высокомерие и холодность, горнюю высоту духа, отвращение к копошащейся у моих ног эфемерной жизни, целомудрие статуи…

Когда я здесь, в горах, вспоминал праздники Пущи, длившиеся неописуемо долго, со временем, обтекающим пирующих как вода, — год веселья, пения, танцев и прочего, то поражался отсутствию хоть какой-нибудь связности в воспоминаниях. Мне припоминались вечеринки в деревне, в моей коротенькой человеческой жизни, когда я пил с приятелями медовуху, хохотал непонятно над чем, и все вокруг превращалось в блестящее, пестрое, бешено вертящееся колесо… Мое тогдашнее детское опьянение и бездумье — и эльфийское безвременье… Это странное похмелье с ужасной болью не в голове, а в душе… Моя привычка к Пуще, вроде привычки пьяницы к бутылке…

Мне понадобилась часть осени и целая зима, чтобы совершенно изжить из себя остатки этого похмелья. Я жил среди аршей. Я засыпал и просыпался в той части жилого сектора, которая принадлежала Клыку и его товарищам. Я ел их пищу. Я ходил с ними в дозор и участвовал в их стычках с людьми. Я учился понимать язык аршей, и мне потребовалось только хорошенько вслушаться, чтобы уловить его смысл и его своеобразную гармонию. Я научился понимать их самих, Слуг Зла, общего врага номер один.

Все, что я слышал об орках от людей, и все, что я узнал о них в Пуще, не имело к существам, приютившим меня, никакого отношения. Думая о них, любой эльф или человек мог иметь дело только с мифами, довольно нелепыми сказками, которые рисовали аршей такими же, как люди или эльфы, только очень плохими. Отчасти я могу понять, почему эти сказки именно таковы: и эльфам, и людям равно тяжело представить себе, что какие-то другие создания, наделенные разумом, могут выбиваться из привычных мерок так далеко. Я сам слишком часто с трудом смирялся с тем, что казалось аршам привычным и естественным.

Все, буквально все, с кем мне доводилось говорить на эту тему, упоминали Темного Владыку, короля орочьего государства, и всех прочих — рабов Тьмы. Все описывали упомянутое государство, как мир, где царит принуждение и жестокость, стадная злоба и отсутствие всякой индивидуальности, тупая военная мощь. И все это оказалось нелепой ложью.

Никакого Владыки, ни темного, ни светлого, у аршей нет и в помине, как нет и идеи государства. Их поселения, обитаемые кланами, устроенными, как непомерно разросшиеся семьи, всегда контактировали друг с другом как независимые соседи, легко объединяясь общей идеей, если аршам как расе грозила опасность от чужаков. Но они никогда не знали и не переняли от людей политики, не знали дипломатии, не знали торговли в человеческом смысле. Любой арш, по моим наблюдениям, может относиться к другому аршу, только как к родичу или соседу, иногда — как к дальнему соседу. Это чем-то напомнило мне поведение волчьих стай, маленьких и разрозненных в сытое время года и сливающихся в громадный охотничий отряд голодной зимой, когда нужно долго преследовать не менее огромное оленье стадо.