Московские Сторожевые - Лариса Романовская

Я пожала плечами, отступила подальше от закусок.

Мы как-то решили, что все наши подозрения и историю про ту бутылку с бензином по окончании собрания изложим. Сейчас-то отчитаемся по районам, потом про научную деятельность поговорим — кто диссертацию как пишет да кто ученицу взять решил. Я вот про это тоже поспрашиваю. Может, и вправду в мастера пойти, а то ребенка чего-то страшно заводить?

— Лена, я все по району вот, в папочку, держи. Зачитаешь сама, тут почерк ясный! — Дора сунула мне в руки два листочка в прозрачной упаковке. Почерк-то и правда неплох, да только там на иврите половина…

— Дора! Дора! Это что за слово такое? Я не пойму.

— «Четвертый квартал», все очень просто.

— Ты Клаксончика тогда…

— Не бойся, учешу как следует. Цирля, Цирля… Ну шут с тобой, попросишь у меня еще мадеры… Где сапоги, кто их…

— Дорка, а может, ты Клаксона с собой привезешь, а то ему же страшно одному там…

— Ну что за глупости, не порть мне породу.

— Ленка, и ты кошатницей заделалась?

— Ты ключи от квартиры хоть взяла?

— Все, доеду до дома — отзвоню. Леночка, без меня ничего…

Тут дверь и лязгнула за Доркой. Изящно так — как замочек на дамском ридикюле.

А по квартире словно тайфун прошел. Матвей с Петрухой снова за стопки взялись, дабы выдохнуть.

Да только вот не выдыхалось как-то. Не то Доркино беспокойство нас всех завело, не то Старый еще в гневе до сих пор находился: потому и к собранию запаздывал.

— Петро, ну у тебя совесть есть? — Зинка тоже подошла к столу, правда, за тарталеткой.

— Девочки, ну не сердитесь, виноват. Сто лет мечтал Дорке эту байку рассказать.

— Не сто, а сто двенадцать, — педантично поправила Танька-Гроза. — Ты же мне ее как раз на коронации рассказывал, на Ходынском поле.

— Все в сборе? — Из кухни наконец показался Старый.

— Марфы нет, — испуганно пискнула Анечка. Остальные молча рассаживались на свои места, Гунька за ноутбук уселся — прям как Нейгауз за инструментом.

— Дорки еще, — подсказала Жека.

— Про Изадору слышал, у Марфы дочка болеет. Обещала телефонировать с отчетом в половине первого. Остальные все здесь? Ну тогда доброй вам ночи.

8

Старому спячка особо впрок не пошла: возраст у него все тот же был, где-то между сорока и шестьюдесятью, в любую сторону. Вот брюшко округлое, как у масленичного попа, заметно поубавилось, да и вместо залысины густые темные волосы виться начали, но на такие фокусы и мирские сейчас способны. Ничего особо интересного. Все-таки у мужчин с омоложением как-то странно, не празднично.

Пока Старый усаживался возле самовара, поправляя двубортный буклированный пиджак с советским орденом Героя и Георгиевскими крестами, я все пыталась вспомнить, на кого же он, похудевший, стал похож. Был у меня кто-то из знакомых с такой внешностью: не то кадровик в НИИ, не то парторг в роно.

Тут Старый откашлялся громко — голос-то у него тоже не сильно разработанный после спячки, — громыхнул торжественно: «Доброй ночи». И так раскатисто это прозвучало, словно «Христос воскресе» на пасхальной службе. Тут я и вспомнила как раз: был у меня-Людочки такой знакомец. Учитель труда в мужской школе. Атеист и безбожник из самых лихих. Можно сказать — воинствующий коммунист. А как-то, дело в пятидесятые годы было, сидели мы с ним в учительской, не то после субботника, не то в канун ноябрьских, так он мне по пьяной лавочке начал рассказывать про то, как в отрочестве послушником был в монастыре — до тех пор, пока всех монахов не арестовали. Дескать, на первом же допросе отрекся от веры, тем и спасся. Несчастный человек был, земля ему пухом. Ох, чего ж это мне покойники-то вспоминаются сегодня? Не к добру.

— В период с… когда? Гуня, посмотри прошлое промежуточное… — Старый запнулся, выдержал благородную паузу, пока Гунька шерстил файлы в ноутбуке…

— Шестого августа, — отозвался полуведун без запинки. Видимо, сам хорошо помнил, когда Старый всех перед своим отъездом собирал. А меня тогда точно не было, я в больнице была, по своим старушечьим проблемам…

— Итак, с шестого августа по восемнадцатое декабря две тысячи восьмого года… С учетом оперативных собраний… Впрочем, ты это сам потом впишешь.

Гунька торжественно кивнул.

Старый бархатно откашлялся, будто собирался петь арию, повел глазами — ничуть не хуже, чем Доркина Цирля, сидящая сейчас на подоконнике.

— Ну что, медам и месье, соскучился я по вам…

Мы как-то тоже все заулыбались. Даже я, против воли, встрепенулась. Голова сейчас другим была занята — как разобрать Доркины каракули и как объяснить Старому про произошедшее со мной. Я даже не помню, как я там в восемьдесят четвертом мальчишку Спицыных по отчетности проводила. Найти бы те бумаги. Вроде как у нас начали старую документацию в электронный вид приводить, да только медленно, сейчас архивисты на третьей четверти восемнадцатого века застряли. И-эх, придется так запросы в Контору посылать.

— Зин, а Зин? — Я перегнулась через спинку дивана.

Зинаида строго глянула на меня, но кивнула вопросительно.

— Ты Семена давно не видела?

— А чего?

— Да надо мне…

— А Леночка у нас вон как помолодела хорошо… Ведет себя как в гимназии на уроке, — урезонил меня Старый. И вернулся к официозу: —…Полномочия были переданы Евдокии Озерной… Гуня, в скобочках фамилию нынешнюю пиши. Евгения, ты кто у нас сейчас?

— Шереметьева, — огрызнулась Жека, отвернувшись от Гуньки.

— Евгении Шереметьевой, значит… Ну что, Евдокия Ольговна, прошу вас, расскажите нам о том, как тут без меня жилось в столице.

Жека вспорхнула со стула, ухватилась за него легонечко — тоже ведь как гимназистка на декламации. Но завела отнюдь не северянинские напевы, а суконщину:

— За истекший период на вверенной мне…

— Видела недавно… Он ко мне за яблоневыми листьями заходил, — прошипела Зинаида.

За молодильными? Ой, Сенечка, стареешь, что ли? Или заездила тебя твоя кобыла белогривая…

— А чего не за ключиками? — встревожилась я.

— А не знаю. Не хотят, наверное. Если б она зачать не могла, он бы заводных апельсинок попросил, — растолковала Зинаида.

Не стал мой Сенечка отцом. Не хочет его девочка потомства. Что она, не мирская, что ли? Странно как. А может, Семеном недовольна? Тогда понятно…

— Ленка, а ты ребенка когда рожать собираешься? — поинтересовалась Зина в ответ.

— Триста пятнадцать благодеяний в соответствии с Контрибуцией… — повысила голос Жека.

— Да я еще на первый волос не проставилась, — отмахнулась я.