Проклятие темных вод - Пенни Хэнкок

Суббота

Соня

Ухожу из гаража. Боюсь остаться: разревусь. От ярости, негодования и обиды на Джеза, от невыносимости его нынешнего положения. Но не иду прямиком домой, а спускаюсь на пляж по ступеням. Уровень воды падает. Иду по берегу, с удовольствием подставляю лицо под холодный воздух, вдыхаю запахи реки.

Берег чище, чем в те дни, когда здесь играли мы с Себом. Да, вон на твердую землю вынесло автопокрышку, отрезок трубы, обычные здесь части электрооборудования, кухонную утварь. Пластиковые контейнеры для бутербродов. Даже пустая тыква катается по линии прибоя — воспоминание о Хеллоуине; бог знает как она так долго продержалась. Но все это река только что извергла, а внизу — песок, выбеленные камни, кусочки отполированного стекла и фарфора. Ила, нефти, густой химической каши, в которой играли мы с Себом, больше нет. Присаживаюсь на бетонный блок. За моей спиной стена, до верхней точки прилива укрытая зелеными водорослями, а выше — трубы электростанции вырастают над могучими потрескавшимися белыми как мел стенами. Справа от электростанции — маленькая старая больница, нынешний дом призрения, с золотисто-черными часами на красивой башне, с изящными зубчатыми навесами на крышах. Эти два соседних здания на редкость плохо сочетаются. Одно из моих любимых мест уединения: за спиной — надежные высокие стены, перед глазами — река.

Хоть и надела зимнее пальто, обнимаю себя руками, поднимаю воротник, укрываясь от злого ветра. Того и гляди, пойдет снег. Слушаю, как у берега плещет вода, а еще тоненько, словно фарфор о камень или металл о кость, звенят волны, катая мелкие осколки-обломки по песку.

Смотрю на реку и вдруг вижу нас с Себом. В тот день, когда мы построили плот. Жаркое лето уже выдохлось, и вроде стояла ранняя осень. Помню, как с реки ползла дымка, неся резкую вонь от Дартфорда, словно тамошний химзавод сбросил в воду какие-то отходы. Раннее утро. В Доме у реки что-то произошло: ссора, потом крики, угрозы. Я вылетела оттуда в слезах. В груди, помню, болело так же, как сейчас, будто я несколько месяцев терпеливо сносила мучения. Заметила Себа внизу, на берегу, и почувствовала, как вырастают крылья. Подошла к нему у кромки воды. Парень приглядывался к чему-то на поверхности.

— Что там?

Прилив нес к нам что-то. По виду — обломок деревянного ящика из-под рыбы.

— Хватай его, Соня.

Послушно забрела в воду по грязи, не обращая внимания на холод: когда была с Себом, я всегда бросала себе вызов, дабы ему не пришло в голову обвинить меня в слабоволии. Потянула ящик к берегу.

— Идеальный материал для плота! — сказал Себ. — Уплывем и спрячемся от всех. Нас никто не остановит, Соня. Удерем, как те лебеди. Исчезнем!

Я смотрела на него и улыбалась. Затея была сумасшедшая, но я любила Себа за нее. Он всегда верил, что мы можем невозможное.

— Блеск. То, что надо для начала. Когда будем готовы, поплывем к Собачьему острову. А стартуем отсюда.

— Это не будет опасно?

— Это будет классно! Еще нужно добыть весло. И что-нибудь вроде бортика, чтоб мы не вывалились. Тащи вон ту покрышку, сделаем из нее сиденье.

Я знала, что такое плавучесть. Когда живешь у реки, она становится чем-то вроде твоей второй натуры. Я поняла это, катаясь на разных гребных и моторных лодках. Собирала кусочки пенопласта, которых в те годы было разбросано по берегу целые кучи, и набивала ими пластиковые пакеты. Себ между тем высматривал там же пустые бочки из-под топлива, обломки пивных бочонков, плавник и веревки. Мы почти весь день строили плот: забредали с нашим детищем в воду, чтобы опробовать его, и возвращались, еще и еще изменяя его конструкцию, пока наконец он не был готов пересечь реку. Несколько часов потратили, привязывая обрывки старой рыбацкой сети между двумя длинными веревками, — получился трап.