Седьмая Казнь - Стивен Ридер Дональдсон

Даже рожденный и обученный в Амике не может убить сидящего беллегерца, который не пытается защититься.

В любом случае удара не последовало. Вместо этого – странное дело – напряжение в совете спало, словно советники Сета Унгабуэя были удовлетворены, словно получили необходимые им ответы на вопросы, которые принц не понял. Как-то грустно улыбаясь, переводчик поднялся на ноги.

Возвышаясь над гостем караванщика, Тчуи твердым голосом произнес:

– Вы ошибаетесь, принц. Мы не знаем ничего об Амике. Мы никогда не были в тех местах. И мы никогда не участвуем в войнах. Если мы и не можем помочь вам, мы не будем стоять у вас на пути. Мы рады видеть вас своим гостем. Мы рады видеть ваших людей нашими гостями. Вы можете оставаться у нас или покинуть нас по собственному желанию. Если хотите, можете искать библиотеку своих легенд. Остаться с нами, быть нашим гостем или идти, куда пожелаете – выбирайте сами. В любом случае никто не поднимет на вас руку.

Аудиенция окончена. Сути аль-Сури?

Главный страж каравана тут же со стуком вложил свою саблю в ножны.

– Идемте, принц, – казалось, он говорил немного натянуто. – Танцы ждут. Вино. Девы. Удовольствие. Потом спать. – Он жестом указал на дверь. – Идемте.

В крайнем замешательстве принц Бифальт поднял свое оружие и встал. Что он еще мог? «Мы разобьем Амику»… Лучше бы он этого не говорил. Это было ошибкой. Он раскрыл слишком многое. Но принц не мог придумать, как исправить свою ошибку. Смущенный неудачей, принц не стал пытаться изобразить вежливость, когда покидал повозку.

Но он не вернулся к костру. Он был самим собой. Принц ждал в темноте глубокой ночи при свете пламени костра, под шум инструментов, танцоров и пирующих зрителей – он ждал, когда выйдут советники Сета Унгабуэя.

Когда они стали спускаться по ступеням, принц пропустил монаха, женщин, служащих Духа и Плоти и владельца «Карнавала». Принц не обратил внимания и на главного стража каравана, отсылавшего его к костру. Когда же появился Тчуи, принц Бифальт резко схватил огромного переводчика за локоть.

Дерзко встретив улыбку человека, который мог бы уложить его одним ударом, принц потребовал:

– Твой дар к языкам. Ты говоришь на всех известных тебе языках, как, собственно, и на прочих. Ты знаешь даже мой язык. И, похоже, ты читаешь мысли своего хозяина. Разве это не магия? Будешь ли ты отрицать, что имеешь дело с магией? Будешь ли отрицать, что ты сам – маг?

Тчуи нахмурился:

– Однажды укушенный… – начал было он. Затем его взгляд прояснился, и он захохотал. – Да, принц, – ответил он сквозь смех, – я буду отрицать это. Как и мое имя, что я назвал вам, мои заверения, будто я «говорю на всех известных мне языках», это всего лишь для удобства. Правда требует больших объяснений.

Мой дар – это изучение языков. Я изучил, как и почему образуются языки. Это позволяет мне овладевать новыми, когда требуется. Но я не могу колебать земли, или низводить огонь с небес, или видеть с большого расстояния. Во мне нет магии.

Принц Бифальт не сдался.

– И все же ты бегло говоришь на нашем языке. Ты наверняка слышал его прежде, чем нас обнаружил Сути аль-Сури. Ты должен был слышать его. Он сам говорит лишь немного. Если ты не знаешь о Беллегере, ты должен знать Амику. Или знать торговцев, которые торговали с Амикой. Беллегер не торгует. Как же иначе ты можешь говорить с нами?

Принц хотел спросить: «Как тебя обратили против нас?»

Но вызов принца не тронул Тчуи. Вновь рассмеявшись, переводчик ответил:

– Я знаю ваш язык, принц, потому, что слышал, как вы разговаривали со своими людьми. Я выучил его от вас.

– А как насчет этого шута из «Карнавала»? – запротестовал принц. – Как насчет Фламоры?

Все с той же улыбкой Тчуи парировал:

– Откуда мне знать? Возможно, они встречали торговцев, как вы и предположили. Они много путешествуют. Если вам это так важно, спросите у них. У меня нет для вас ответа.

Сказав это, он повернулся, с легкостью высвободил свою руку и оставил беллегерца кипеть от ярости в одиночестве.

Принц Бифальт не знал такого бранного слова или проклятия, которое могло бы выразить его разочарование – или страх перед тем, что он разочарует своего отца. Застарелая боль научила короля Аббатора терпению. Сгорая от желания оправдать доверие отца, принц не выучил того же урока. Когда Сути аль-Сури снова отправил его к костру, принц подчинился, так как не знал, что еще он мог сделать.

А еще он не мог представить, когда или как переводчик подслушал его разговоры с Элгартом и Кламатом.

* * *

Гвардейцев принц нашел на том же ковре, на котором и оставил. Тарелки с едой уже забрали, а вот кувшины с вином остались. К сожалению принца Бифальта, было понятно, что Кламат и Элгарт выпили слишком много, чтобы помнить о его коротком приказе. Если бы принц не вернулся, они бы еще несколько часов не спохватились и не стали бы его искать.

Гвардейцы поприветствовали его охмелевшими голосами, но тут же с прежним интересом обратились к происходившему вокруг. Отблески пламени плясали в возбужденных глазах Кламата, наблюдавшего за танцующими так, словно больше для него ничего в мире не существовало. Элгарт смотрел вокруг более рассеянно. Но и на его шраме мерцали огненные блики костра, у которого танцевали девушки. Он и Кламат уже очень долго были без женщин. Но Элгарт еще увлеченно слушал музыку, и руки его хлопали по коленям, повторяя сложные ритмы танца.

Принц Бифальт подавил в себе стремление отчитать своих спутников. Он наказал им вести себя как подобает гостям. Да и не так уж давно он и сам был таким же. Он понимал, чем они очарованы. Молодые женщины, одетые в изящные соблазнительные платья, при свете костра под черным небом казались таинственно очаровательными. Они вертелись, мелькали и высоко подпрыгивали, словно в исступлении. Их партнеры – по большей части молодые люди с обнаженной грудью – двигались с плавной внезапностью и силой оленей. Они кружили девушек, подбрасывали и ловили их, менялись ими, следовали за ними с жадностью влюбленных. А что за музыка: тамбурины, кимвалы и барабаны вели за собой мелодии экзотических струнных инструментов и пронзительных флейт, создавая гармонии неожиданные и резкие, воодушевляющие и тоскливые.

Многие из караванных путешественников разделяли высокую оценку Кламата и Элгарта. Снаружи кольца расстеленных ковров – по большей части все еще занятых – собралась толпа зрителей: десятки, а то и сотни погонщиков, гуртовщиков, работников, актеров, торговцев и лавочников, семьи – народы из шести, или восьми, или десяти разных стран. Некоторые пришли просто посмотреть, по другим было видно, что они с охотой присоединились бы к танцу, если б только могли разучить шаги и попадать в ритм.

Окруженный таким количеством людей принц чувствовал себя одиноким, отделенным от остальных темнотой, окутавшей его душу. Он так и не узнал, где находится, куда он идет или где может быть библиотека. Ему так и не удалось раздобыть какую-нибудь помощь себе или Беллегеру. Среди шума и безумия страх и отвращение принца стали всеобъемлющими. Они относились уже ко всему каравану и ко всему тому, чем занимались путешественники. Принц не заговорил со своими товарищами, когда вновь занял свое место рядом с ними. Увидев, что его кувшин полон, он решительно отпил. Затем упер локти в колени, положил голову на ладони и попытался думать.