Призови сокола - Мэгги Стивотер

– Нет, спасибо.

Одно дело – самой быть жертвой бескомпромиссной и бестактной натуры Парцифаля Бауэра. И совсем другое – наблюдать, как ее жертвой становится кто-то другой. Один или сразу несколько. Или много. Весь персонал «Немецкой кондитерской Пфайфера» в городе Александрия, штат Вирджиния, вышел из задней комнаты, чтобы понаблюдать, как Парцифаль Бауэр пробует свой первый за несколько лет биненштих. Лок, обнаруживший эту кондитерскую, очевидно, сгустил краски, когда заказывал торт. Биненштих там готовили только как особое сезонное блюдо, однако он объяснил, что Парцифаль Бауэр – очень больной молодой человек, приехавший лечиться без родных, которые сами слишком нездоровы, чтобы путешествовать. Без родных, которые всегда готовили ему это лакомство, чтобы поднять бедняге настроение.

Сотрудники кондитерской приняли вызов. Дайте нам несколько часов, храбро сказали они; как только мы убедимся, что у нас есть миндаль, крем, дрожжевое тесто и мужество!

– Может быть, запаковать вам остальное с собой? – спросил один из них.

Парцифаль Бауэр сидел на краешке дешевого стула – как всегда – с заправленными за уши длинными волосами, неподвижно и прямо, словно все кости в его теле держались вместе лишь благодаря огромному усилию и, скорее всего, рассыпались бы, стоило ему шевельнуться. На тарелке перед ним лежал квадратный кусок биненштиха. Парцифаль был единственным посетителем в кафе. Пекари вышли из задней комнаты, чтобы понаблюдать за снятием пробы. Кассиры высунулись из-за витрины с выпечкой. Камеры были готовы к съемке. Горели свечи. Из динамиков неслось что-то бодрое и немецкое.

Фарух-Лейн пожалела их в ту же секунду, когда вошла. Она уже знала, что будет.

– Мы не станем забирать у вас этот кусок, – сказал кассир, неверно истолковав «нет, спасибо». – Мы имеем в виду остаток торта. Мы испекли целый торт! Для вас!

Парцифаль вновь посмотрел на квадратик биненштиха у себя на тарелке. Торт посмотрел на него. Парцифаль не двигался. Он держался так, словно вместо головы у него был стакан с водой и он изо всех сил старался ее не пролить.

– Нет, для меня это незавлекательно, – вежливо произнес Парцифаль.

– Незавлекательно? – повторил второй пекарь.

Юноша слегка покраснел.

– Наверное, я не знаю, как это по-английски.

Один из кондитеров весело рассмеялся и сказал:

– Ну, сынок, тут все немцы! Ты выбрал нужное место.

И немедленно заговорил с Парцифалем по-немецки. Остальные присоединились, полные радостного возбуждения, как будто это был для него настоящий подарок – услышать родной язык вдали от дома. Они болтали, а Парцифаль сидел неподвижно и слушал.

День выдался неудачный. Фарух-Лейн и Парцифаль достигли тупика как раз вовремя, чтобы увидеть нечто похожее на угольно-серый «БМВ», стоявший точно посредине дороги, но, прежде чем они успели приблизиться и разглядеть номер или лицо водителя, маленький белый седан задом выкатился с подъездной дорожки и стукнул их в бок. Полный раскаяния водитель отчаянно махал руками и изо всех сил старался от них отпутаться, но к тому моменту, когда ему удалось высвободиться, «БМВ» давно исчез. Водитель седана что-то бормотал на иностранном языке, которого не знали ни Парцифаль, ни Фарух-Лейн, но суть они уловили: страховки у него нет, он сожалеет, ему надо ехать.

Фарух-Лейн не стала его удерживать. В машине и так уже была дырка от пули. Подумаешь, еще одна вмятина.

Она заметила, что персонал кондитерской замолчал, ожидая ответа Парцифаля. Он произнес несколько слов, и Фарух-Лейн по лицам окружающих поняла, что на немецком его реакция понравилась им ничуть не больше, чем на английском. Руки с мобильниками опустились. Послышалось бормотание на двух языках. Все придвинулись ближе к Фарух-Лейн, как будто она была опекуном Парцифаля и могла объяснить, что происходит.

– Наверное, он слишком устал и потом передумает, – произнес один из кондитеров, понизив голос, в то время как другой начал выключать свет, а третья достала ключи от машины.

– Да, вы правы, – солгала Фарух-Лейн. – Он ошеломлен. Завтра ему будет приятно об этом вспоминать. Мы очень ценим ваш труд.

Неделю назад она, возможно, почувствовала бы себя униженной, но теперь она слишком хорошо знала Парцифаля. Разумеется, ему не понравилось, подумала Фарух-Лейн. Ему почти ничего не нравилось. Она забрала белую коробочку с «пчелиным укусом» – так переводилось название «биненштих». Кто-то нарисовал на коробочке маленькую веселую пчелку, которая говорила: «ПАРЦИФАЛЬ, ПОПРАВЛЯЙСЯ!» Фарух-Лейн снова поблагодарила их и вместе с коробкой и Парцифалем направилась к машине.

Забравшись внутрь, он сказал:

– Завтра мне не будет приятно об этом вспоминать.

Она сняла руку с ключа и устремила на него испепеляющий взгляд.

– Знаю, Парцифаль. Но есть вещи, которые положено говорить людям в благодарность за то, что они потратили на кого-то кучу времени. Особенно если потом этот кто-то просто сидит и смотрит на их еду с таким видом, как будто сейчас от нее заразится.

– Мне не понравилось.

– Полагаю, они поняли.

– Я не хотел их обидеть.

– Не факт, что они поняли.

– Было совсем не как у мамы, – заявил Парцифаль. – Я знал. Я же вам сказал. И я никого не просил это делать.

– Иногда, – произнесла Фарух-Лейн, чувствуя, что гнев вновь приливает, – люди продолжают пробовать, даже если сомневаются, что получится. Иногда в жизни бывают приятные сюрпризы, Парцифаль.

Он сидел точно так же, как в кафе, очень прямо, с коробкой на коленях, и глядел на темную парковку, сжав зубы. В конце концов юноша произнес: