Месть князя - Юрий Маслиев

– Кажется, едут!

Все вышли на крыльцо, и вскоре к нему подъехали правительственный лимузин и небольшой автобус.

– Почему задержались? – зло бросил Главный выскочившему шоферу лимузина.

– Одна машина сломалась, Семен Александрович. Пришлось искать другие средства. Вот, автобус выделили, – кивнул он на второй автомобиль.

– Ладно, дома разберемся, нужно торопиться. По машинам! – махнул он рукой. – Вадим Петрович, вы – со мной, остальные – в автобус… Стрельцов, – одернул он Михаила, метнувшегося вместе со всеми в автобус, стоящий рядом, – ты тоже садись со мной – разговор есть.

Главный если и не любил Михаила (а он не любил никого, будучи очень требовательным руководителем), то относился к нему с симпатией. У того никогда во время испытаний в воздухе не возникало проколов. Не раз он изыскивал последние резервы и, неоднократно рискуя жизнью, сажал испытываемые аппараты, хотя мог, по инструкции, покинуть непокорную машину. Он умело анализировал состояние машины в полете, давая на земле исчерпывающие ответы. Главный даже грозился представить его к награде по завершении испытаний.

Сейчас он хотел узнать мнение Михаила о катастрофе, поэтому вместе со своим заместителем пригласил в машину и его.

Гроза прекратилась, когда они уже мчались, рассекая блестевшие в свете уличных фонарей лужи, по московским проспектам.

– Где тебя высадить? – спросил замолчавший в конце пути Главный, уже обдумывая доклад, который он должен был написать к утру.

– В конце этого квартала, – сдержанно ответил тот.

– Хорошенько выспись. В пятнадцать часов, скорее всего, начнутся новые испытания.

Машина, скрипнув мокрыми тормозами, остановилась – и Михаил вышел в сырую мглу. Непонятная тревога, как бы предупреждавшая его об опасности, сжала сердце. Еще пара шагов – и он свернет в арку проходного двора, ведущего в его квартал. Повернув голову, Михаил проводил взглядом задние фонари машины, уплывающей вдаль.

Ночь, нахмурив брови, наплывала, подобно мощному и косматому зверю. Сквозь тучи изредка проблескивала луна, расплескивая холодные блики в окнах зданий своими угластыми громадами, казалось врезанными в мрачное небо.

Сгущаясь, тревога все сильнее и сильнее буравила его грудь. Быстрыми шагами пройдя проходной двор, Михаил осторожно выглянул из-за угла. В соседнем переулке, недалеко от его дома хищно, как из засады, выглядывала морда малолитражной эмки, поблескивая хромом бамперов, совершенно не вписываясь в ночной пейзаж спящего квартала. Здесь ей было явно не место. Все это дурно пахло. Он почувствовал явную опасность, хотя не мог понять ее природу и причину, ее породившую. Верный старой привычке, он решил проверить все.

Вернувшись назад, он быстро, чуть не бегом, обошел квартал с другой стороны. Через скверик, примыкавший к их дому, Михаил проник во внутренний дворик, раздвинув две доски в заборе, из которых он уже давно, на всякий пожарный, предусмотрительно вынул гвозди. Тенью промелькнув мимо светившихся полуподвальных окон Коровиных, откуда несся приглушенный пьяный мат, он зашел в парадное.

На ступеньках при тусклом освещении сидела заплаканная Варвара – жена Коровина-младшего, с фиолетовым синяком под глазом. Бедной женщине часто попадало от скорого на расправу бравого капитана НКВД, особенно когда тот был в подпитии, что случалось все чаще и чаще.

Варвара, подняв голову, мелко закрестилась, увидев появившегося из темноты соседа, сдержав крик испуга. Всхлипывая, она горячо зашептала:

– Михаил Иванович, не ходите туда… Татьяну Леонидовну забрали. Они убивались по детке, – она говорила о Татьяне во множественном числе, – но их силой выволокли, а затем унесли и ребеночка. Это все он, он с папашей… Изверги.

Она забилась в тихом, боязливом плаче, не понимая, что этими словами она сама обрекает своих детей на сиротство. Наивная деревенская девушка, она не имела ханжеских навыков, присущих московским обывателям, которые, в придачу к благополучию, приобретали презрение нормальных людей и не тяготились этой добавкой.

Перекривив рот, она судорожно всхлипнула, жалея Татьяну, которая часто одаривала ее и угощала сладостями ее детей.

– Не ходите туда, Михаил Иванович, вас там ждут…

– Сколько их? – так же шепотом спросил он.

– Двое на лестничной площадке этажом выше вашей квартиры, а один внутри. Днем все трое в квартире сидели, а сейчас… – Она опять всхлипнула.

– Я пойду туда. Все будет в порядке. Не беспокойся, иди домой. Ты меня не видела и не предупреждала.

Михаил погладил ее по голове, как будто не ему, а ей требовалось сочувствие и успокоение, и, не таясь, двинулся на второй этаж к своей квартире.

За дверью стояла гробовая тишина. Он достал ключ. Раздались два металлически-резких в этой тишине щелчка – и он, широко распахнув дверь, шагнул в свою квартиру. Тут же следом за ним ворвались двое. Ствол пистолета уткнулся в подреберье.

– Стрельцов?! Вы арестованы!

– Это недоразумение, товарищи, – попытался он «свалять ваньку», но мощный толчок в спину швырнул его из прихожей сквозь распахнутую дверь в перевернутую вверх дном комнату.

Вспыхнул свет, и Михаил от второго толчка неуклюже шлепнулся к ногам энкавэдиста, поджидавшего его внутри.

Подняв глаза, он увидел три наглые смеющиеся хари.

– Что, спекся, контрик? Смотри-ка, как шикарно устроился, – один из них окинул взглядом комнату.

– Ничего, скоро и квадратный метр заплеванного пола в Лубянке или в Лефортово будет ему за счастье, – заржал другой.

В их голосах звучала лакейская ненависть к другой, отличной от них, природе человеческих взаимоотношений – более чистых, более высокоорганизованных. Возвыситься сами, в силу плебейской убогости, в силу нищеты своего разума, они не могли. Для собственного возвышения, потакания собственной необоснованной, как у любого ничтожества, спеси у них был только один выход: необязательно возвышаться самому, можно пригнуть и унизить других – и вот цель достигнута. Подонки подобного рода измываются над жертвами не только по приказу, для достижения определенных целей, поставленных перед ними начальством, но и из садистских наклонностей, присущих им или выработанных у этих людей организацией, которой они служат.

Именно стремление возвыситься, стать выше того удела, что был предначертан многим из них природой – удела слизняка (нормальный, в полном понимании этого слова, человек такой организации служить не будет), заставляло этих «людей» (хотя даже в кавычках это слово звучит для них как комплимент) пытать, бить, издеваться, унижать, ломая тело и душу попавших к ним, делая все это с нечеловеческой изобретательностью. Только тогда, в связи с (возможно) психической незавершенностью своей высшей нервной деятельности, они могли чувствовать личную самодостаточность. Правда, и другого таланта у них не отнять: никто другой не умел так пресмыкаться и лизать пятки своим хозяевам, как это делали они. А если они попадали в руки коллег (многие из них прошли по дорожкам, протоптанным их жертвами. «Революция – гидра, пожирающая собственных детей»), то этот талант пресмыкания перед силой вырастал до высот гениальности, сатанинской гениальности.