Отдел «Массаракш» - Максим Хорсун

Шипастая и клювастая тварь пала с верхнего яруса джунглей. Кудлатой голове старшего корчевщика угрожала нешуточная опасность. Птицелов вскинул ствол, поймал на мушку чешуйчатый бок хищника и нажал на гашетку. Жахнуло. Ослепило оранжевой вспышкой. Эхом отдалось в обглоданных эрозией скальных останцах. Запахло паленым. Стих на мгновение сводящий с ума гвалт: корчевщики бросили треп и песни, кинулись занимать оборону по боевому расписанию. Вышколены они были самой жизнью — тут ни один инструктор Руки не приложил, самим пришлось научиться всем маневрам и прочим премудростям.

Раненый мезокрыл свалился на землю. Заклекотал — ну явно от досады. Перевернулся, как заправской морпех, взгромоздился на лапы. Хвостом, утяжеленным костяной пилой, рассек воздух. Еще миг, и слетела бы голова Птицелова с плеч, а там и до Облома бы очередь дошла. Мезокрылы никогда не оставляют выбранную жертву в покое. Прут дуром, даже если из прожженного брюха дымящиеся кишки свисают.

Птицелов снова сжал гашетку и подержал палец на тугой кнопке секунд пять. Для верности.

Мезокрыл попытался удрать, подпрыгнул, но его обугленный труп остался болтаться под ветвями, запутавшись в лианах.

— Дура безрукая!

Спасенный Облом принялся метать громы и молнии. Не иначе как с перепугу! Зачастил короткими руками, выбираясь из грязевого омута, куда провалился по грудь.

— Ты же мне чуть голову не отстрелил, упырь косоглазый!

Птицелов демонстративно плюнул на раскаленный ствол огнемета.

— Уймись, мамаша, — сказал он. — Иначе взаправду башку снесу.

Облому очень хотелось сказать, что он думает о всяких сосунках, но он сдержался: позиция была не самая лучшая, да и Птицелов не раз доказывал, что не лыком шит. Хоть и года не прошло, как «с дерева спустился», до сих пор в силу привычки вертолеты с аэропланами «железными птицами» называет…

— Ладно, — пробормотал Облом примирительно, — с меня причитается, мутоша…

Джунгли как будто ждали этих слов. А потом разразились привычной какофонией: воплями, свистом, рычанием, чавканьем… Джунгли устрашали и верещали от страха, рыком возвещали победу и выли, разочарованные поражением, рвали клыками сочную плоть и меланхолично перетирали столь же сочную зелень. И в этом оркестре торжествующей жизни-смерти как-то не очень уверенно вели свою партию секиры корчевщиков.

Из-за бурелома показалась сутулая фигура Штыря. На лагерных харчах Штырь немного отъелся, но нарастить на себе вдоволь мяса так и не смог. По-прежнему ходил доходягой из доходяг, зато с гонором отменным. Такого гонора, как у Штыря, не отыскать ни у кого на всем Крайнем Юге.

— Что за пальба, братки?

— Мезокрыл надумал позавтракать обломовским котелком, — пояснил Птицелов, показывая стволом на обугленного ящера. — Пришлось жахнуть…

— Ага. — Десятник без интереса оглядел убитого хищника и спасенную, но оставшуюся без волосяного покрова голову Облома. — Стало быть, так, доходяги, — деловито начал он. — За потраченный без разрешения заряд полагается тройной штраф, а за убитого мезокрыла — премия. Стрелял ты, — огрызок указательного пальца уперся в мускулистую грудь Птицелова, — выходит, тебе и отвечать. А так как в летуна попал тоже ты, то и премия твоя. Один вычесть из трех, останется два. Так? Стреляя, ты спасал шкуру Облома, верно? — Он вопросительно посмотрел на старшего корчевщика, тот нехотя пожал покатыми плечами. — Выходит, один штраф по справедливости полагается ему. Вопросы есть? Вопросов нет…

— Вопросы есть, — возразил Облом. — Ты, Штырь, как был пальцем деланный, так и остался. Хоть, массаракш, в десятники записался.

— Я не услышал здесь вопроса, Сладкоголосый… — Штырь почесал низ живота; он всегда так делал, когда чуял назревающую драку.

— На пару корчевщиков выдается один огнемет, но стрелять без команды коменданта запрещено! Ну скажи ему, мутоша! Где логика? Где смысл?