Шутка Вершителей - Елена Литвинова

Авиделия уложила Бертина и уже сама отправилась в постель, прихватив с собою атлас по рисованию. А я разделась и включила кран над бадьёй, из которого тонкой струйкой полилась горячая вода. Мельком взглянув на себя в большое зеркало на стене, добавила холодной воды из ведра и стала ждать, когда вода смешается.

Мой взгляд опять вернулся к моему лицу и телу. Я всегда была недовольна своей внешностью. Тибольдт подшучивал надо мною постоянно, говоря, что я самая красивая женщина в Северной общине, и сама не понимаю, насколько я хороша…

Сейчас же я была недовольна собою тысячекратно: мой зад расползся и обвис, грудь так и не выросла, зато шея и руки стали толще. Мой средний рост и вес стали казаться вообще усреднёнными, а лицо… Серые глаза с тёмно-русыми ресницами, блёклые щёки и губы, невыразительный лоб, курносый нос — делали моё лицо неприметным, неярким, бледным, что ли…

Вот моя сестра… Я иногда завидовала её внешности. Такие же, как у меня, глаза, были обрамлены густыми чёрными ресницами. Губы у неё были припухлыми, как после поцелуев, и ярко-алыми. Брови изгибались под немыслимым углом и казались нарисованными…

Вся красота родителей досталась ей. Мне же — всё благоразумие и послушание…

Но я не роптала. В конце концов, мне посчастливилось встретить самого лучшего мужчину на свете, и целых ltcznm лет я была с ним счастлива! Пока оползень в наших горах не погубил геолого-разведывательную экспедицию вместе с моим мужем, работавшим у них проводником…

Выключила кран и опустила ногу в воду: пора уже подумать о завтрашнем докладе!

Следующим вечером мы с сестрой пробирались через высокие сугробы, ругаясь и кляня чистильщика Мишо, который опять напился и не убрал снег от порога Общинного дома.

— Как тебе мой доклад? — спросила я сестру, когда мы вышли на тропинку, ведущую к родительскому дому.

— Ничего… нормально… Как всегда — воду кипятить, руки и овощи мыть, подозрительные консервы не есть… — ответила мне сестра, — Айо, это же такая тоска! Как ты можешь так жить? Вокруг целый мир и столько всего… интересного… А ты — паразиты… насекомые… Гадость!

— Это моя работа, Милада… Как твоя — плести кружево…

— Кружево… Да кому оно у нас нужно, это кружево… Вот в Деменеции мои поделки пользовались спросом, а здесь… Перед кем женщинам в наших горах разряжаться? Перед медведями и аргарами? Или перед такими, как наш сосед Ольдат?

Темнота скрывала выражение её лица, да и шла она немного впереди меня, но я и так живо представила себе, как раскраснелись её щёки, загорелись глаза, а лицо приобрело мечтательное выражение.

— Ты знаешь, что теперь нашему роду путь в столицу заказан…

— Да, — резко ответила сестрица, — наш папаша не может держать себя в узде… Говорила ему: никто меня не бросал, мы вдвоём приняли такое решение — расстаться… Так нужно же было ему…

Дальше уже её я не желала слушать, потому что чётко помнила то страшное для всей семьи время, оборвала:

— Как там твой подопечный, пришёл уже в себя?

— Да-а… — в голосе сестры появилась странное дрожание.

— Арьяна спрашивала у меня, когда он придёт в себя настолько, что его можно будет опросить.

— И что ты ей ответила?

— Два-три дня…

— Не могла и соврать… через дней восемь…

— Почему я должна врать главе? Покрывать этого незнакомца… Если он готов, то ему просто необходимо задать несколько вопросов. Возможно, от них будет зависеть порядок и покой всей Адании…

— Ну что он там может рассказать? Как спасался от погони и нечаянно наткнулся на Врата? Как они начали светиться, и он просто сделал к ним шаг, чтобы посмотреть, а сам провалился сюда? — возмущённо протараторила она.

— Что-о-о? Ты разговаривала с ним? Без разрешения? — я остановилась. Милада поняла, что проговорилась, и, обернувшись ко мне, опять быстро-быстро зачастила.

— Айо, но ты же никому не скажешь, так? Не выдашь свою сестру?

— Папа и мама знают?

— Только мама… Она говорила мне, что не стоит с ним разговаривать, но он такой… такой…

Меня просто прострелило от понимания: Милада влюбилась в этого странного чужака!

— Сестрёнка, только не говори мне, что ты…

— Айо, не будь такой занудой… Тебе только тридцать лет, а ты уже выглядищь на все… сорок… Недаром тебя даже по имени никто в посёлке не зовёт… Слышно только: "Вдова Тибо то, вдова Тибо сё…" Самой-то тебе не противно?

Голос сестры отзвался набатом во всём моём теле: то ли этому способствовала оглушающая зимняя тишина улицы, то ли моё состояние, шокированное новостями, услышанными только что…

— Что ты такое… говоришь… — выдохнула я, — ты сама понимаешь?…

Она сейчас походя оскорбила меня, оправдывая своё странное поведение!

— Да ладно тебе, сестра… Не дуйся… Ведь это же правда! Сколько можно уже страдать по умершему мужу? Ведь ты — живая!

— Мне кажется, что это — не твоё дело, Милада… Заткнись немедленно, иначе…, - во мне вскипала глухая злость на неё, на её жестокие слова.

— Моё! — вскрикнула она. — Теперь — моё! Это ты вместе с отцом тогда вмешались в мои с Куртом отношения! Если бы не вы… — она сделала шаг ко мне и приблизила своё лицо к моему. Черты её красивого лица исказились так, что стали казаться уродливой маской. И я поняла, что не знаю её, эту чужую женщину, что с такой ненавистью сейчас смотрела в мои глаза и кривила рот.

— Я и отец вытащили тебя из петли, Милада… Если бы не мы, то ты бы уже сгорела на погребальном костре…

— А, может, я и хотела этого! Да, точно! Хотела! А вы…

Я стукнула её по щеке. Её речь плавно превращалась в истерику, а я знала только один метод борьбы с этим, который я вно ей не пришёлся по вкусу.

— Самка хрюна! — выругалась Милада, развернулась и пошла по тропинке прочь от меня. Я же пошла в обратную сторону. Разговор с отцом больше откладывать было нельзя…

На следующий день я осматривала нашего гостя. Он лежал неподвижно.

— Вы понимаете мою речь? — спросила я, увидев, как дёргаются ресницы на смуглом, но бледном лице. Чужак явно притворялся, но для меня такое поведение больных давно было не в диковинку.

Он распахнул свои ресницы-опахала и взглянул на меня иссиня-чёрным взглядом. Казалось, что эти глаза глядят в саму мою женскую суть, вскрывая её язвы и рубцы, вытравляя из неё покой.

Я сделала шаг назад: больных раздвоением личности могли лечить только в специализированной лечебнице нашего Стревина. Я же не имела таких навыков.

— Приветствую Вас… — вдруг заговорил чужак, и это, психически не здоровое, вдруг пропало из его взгляда. Сейчас чернота его глаз была нормальна, по крайней мере, в рамках того, что я знала о нормальности.