Томас Рифмач - Эллен Кашнер

Жизнь краткосрочную и долгое ученье,

Боль испытаний, тяжкий груз побед,

И радость скорбную, что так недолговечна —

Все это именую я Любовью…

(Джеффри Чосер. «Птичий Парламент»)

«ERSYLTON. Omnibus has visuris vel audituris Thomas de Ersildoun filius et heres Thomae Rymour de Ersildoun salutem in Domino…»[4]

(Грамота, дарованная сыном и наследником Томаса из Эрсилдауна, «Trinity House»,[5]Солтры).

В последние дни Томас совсем затосковал. А тут как раз в деревне пошли упорные разговоры, да такие странные, вот мне и захотелось, чтобы он послушал.

Молодой Тэм отправился навестить своих монахов в Мелроузе; он учился у них. Этот мальчишка умеет и читать, и писать, а вот как он разбирается, что прилично, а что — нет, я понятия не имею. Не знаю, чего ради ему торчать неотлучно у постели умирающего отца лишь потому, что он — наследник Томаса Лермонта.

И так ясно, что ждать осталось недолго. Наверное, я эгоистка, слишком уж мне хочется в это время побыть с Томасом одной. Даже когда умирали дети, мне было легче. У меня на глазах мой муж с каждым днем становится все слабее, я видела, как постепенно гаснет в нем то, что делало его моим и только моим, и он тратит последние остатки сил на то, чтобы оставаться человеком.

Первым умерло лицо: на смену то и дело меняющимся настроениям пришло и застыло выражение упорного терпения, глаза чуть затуманились, глядя в те немыслимые дали, где боли уже нет.

Младшие мальчики стали мне поддержкой и утешением, хотя «помощь» их, что Эвина, что Кэя, сводилась все больше к опрокинутым подносам и разлитым бутылям с горячим поссетом, но ведь это потому, что головы у них заняты более важными вещами: что такое жизнь, да что скажут их приятели, да как улыбалась вчерашняя девчонка и улыбнется ли она завтра. Лучше уж это, чем причитания взрослых.

Нас всегда утешало, что в своих прозрениях он будто обходил знание о смертном часе кого-либо из нас. Даже Мэг и Гэвин ушли сами; Томас знал достаточно, чтобы оказаться рядом с ними в этот час, но не больше. Но потом, примерно год назад, он повернулся ко мне в постели и сказал:

— Ты увидишь, как я уйду, Элсбет. Мне совестно, но я рад этому.

И тогда, впервые за двадцать лет, я обозвала его лжецом.

О, я частенько поддразнивала его, мне всегда хотелось все знать. Понимаете, я думала, что смогу выдержать что угодно; что я готова разделить с ним все его знание… Я хотела разделить с ним все тяготы и радости, ради любви я хотела доказать, что не слабее его, хоть меня и не благословляла Эльфийская Королева, что у меня хватит и сил, и разумения.

И я обещала себе, что никогда не стану бранить его за правду, потому что знала: женщины на такое способны, а мне так хотелось показать, что я — не как все, что он не зря считал меня особенной.

Да только все выходило, как в той сказке про женщину, которая превращалась в печать, и ее мужа, который клялся ни разу не поднять на нее руку и, конечно, нарушал обещание… Нет, конечно, Томас никогда не превращался в печать и не исчезал никуда; и все-таки так оно и было, потому что невозможно твердо исполнять великие обеты в мирской жизни. И мне за эти годы не раз случалось делать как раз то, от чего я зарекалась — не раз и не два, а много… наверное, этим и отличается сказка от настоящей жизни. В сказке нет ничего неожиданного.

Мы и двух лет не были женаты, когда Томаса призвал Роксбургский король, и на этот раз я отправилась с ним. Но рассказать хочется совсем не об этом.