Миноносец. ГРУ Петра Великого - Константин Радов

– Алла-а-а-а-аху акбар!

– Ашхаду алля иляха илля лла-а-а-а-а-а…

– Ашхаду анна Мухаммаду расулу-лла-а-а-а-а-а…

Издалека плывет над землей протяжное пение муэдзина. Солнце едва зашло, значит, зовет к вечерней молитве. Много дней прошло, пока стал различать отдельные слова в заунывных руладах.

Очнувшись на пиратской шебеке, я не чаял остаться живым в окружении свирепых, как бешеные псы, берберийцев. Еще бы им не злиться: добыча, которую почти держали в руках, догорала неподалеку, свое судно выглядело немногим лучше. Огонь на палубе врагам удалось погасить – все же такая толпа на борту, но остатки такелажа висели палеными обрывками. Мачт нет – то ли пришлось свалить в борьбе с пожаром, то ли сами упали, когда перегорели ванты. От парусов тоже мало что осталось. Чуть не половина ватаги убита, ранена или обожжена. Знали бы злодеи заранее, что так будет, – ни за что бы не погнались, теперь же вымещали ярость на пленниках. Покойный Гастон, к несчастью, оказался прав.

Уцелели при взрыве те, кто был на баке, хотя не все. Капитан Пажес со сломанной рукой, трое напуганных до окоченения матросов и мой Пашка: похоже, этому парню природное чутье помогает выбрать самое безопасное место. Высокий молодой араб с красивым, но изуродованным гримасой жестокости лицом подошел, что-то приказал: пленных моментально поставили на ноги у фальшборта. Погода стояла отнюдь не штормовая, но меня повело вбок и приложило о палубу; кто-то пинал босыми ногами по ребрам, однако при таком головокружении и сапогами не подняли бы. Так и оставили в покое. Араб говорил что-то, не заботясь о переводе: понятна была только интонация, гневная и негодующая. Видимо, важный чин изволил пенять, что неверные посмели противиться ему, защищая свою жизнь и имущество. Разгорячившись от собственных речей, выхватил клинок и одним мощным взмахом снес голову ближайшему пленнику. Другой попытался закрыться ладонями: сначала кисти рук упали на палубу, потом оставшиеся части, до плеч, наконец, рухнувший в агонии обрубок человека, содрогаясь в луже крови у ног своего мучителя, лишился головы.

Этьен Пажес стоял в ряду следующим.

Наверно, он тоже стал бы жертвой безумной ярости, если бы толпу глазеющих на бесплатное зрелище магометан не раздвинул человек с манерами, столь же властными, как у первого, только старше его. Успокаивающе положив руку на плечо молодому, заговорил, указывая рукой то на одежду капитана, отличавшую обладателя от простолюдинов, то на окружающее безобразие. Понятно без слов: на исправление судна требуются деньги и выкуп за пленника не будет лишним. Соглашаясь с бесспорным доводом, но все еще кипя неутоленной кровожадностью, тот повернулся дальше… А дальше был Пашка.

Собрав все силы, я наконец сумел подняться, цепляясь за обугленный планшир, и пытался сообразить – как объяснить без языка, что мой слуга тоже будет выкуплен, когда мальчишка устроил свою пантомиму. Сорвав с шеи нательный крестик, он плюнул на него, бросил на палубу и принялся топтать.

– Павел!

Мой голос прозвучал хрипло и незнакомо, как чужой. Парень обернулся:

– Кончилась ваша власть боярская! Довольно меня гнести!

– Павлик, окстись, какой гнет?!

– А за воровство пороли?! Теперь кого хошь буду невозбранно грабить! Чего ты сделаешь? Накося, выкуси!

Он выставил в моем направлении кукиш. Убийца сменил гнев на милость, вытер оружие, вложил в ножны и обнял паренька за плечи. Окинув оставшихся пленников взглядом насытившегося людоеда, что-то приказал. Тычками и затрещинами нас проводили к люку и столкнули в трюм.

Мы оказались не единственными пленниками берберийцев. Моряки с итальянского судна, взятого неделю назад, томились под палубой. Звуки боя вселили в их души надежду – тем нестерпимей оказалось разочарование. Товарищи по несчастью готовы были проклинать нас за неудачу. У обитателей южной части полуострова чувства преобладают над разумом, а это были настоящие napoletani: я с трудом понимал их кампанский диалект, когда говорили быстро. К счастью, среди них нашелся умелый костоправ, который под стоны и зубовный скрежет Пажеса зафиксировал его руку между найденными в глубине трюма дощечками. Узнав, сколько нас уцелело после боя обыкновенного торгового судна с пиратами, неаполитанцы искренне простили неудачников, а быв выгнаны в сумерках на палубу и узревши, что стало с пиратской шебекой, начали уважать.

Охотники за рабами опрометчиво забрались в такие воды, где встреча с христианским военным кораблем могла их самих превратить в добычу. Требовалось срочно уносить ноги. Всех пленников заставили грести, как только убрали мертвых и оставшееся после них оружие. Добиваться для себя особого обращения мне показалось неуместным – отчасти из нежелания просить у разбойников что бы то ни было, отчасти из соображений практических. Изображать важную персону – вернейший способ усложнить будущее освобождение. Сумма выкупа раздуется до небывалых размеров, а сроки переговоров могут растянуться на много лет.