Цель - Перл-Харбор - Александр Золотько

Стоп.

Торопов сел на стул. Стоп.

Нужно продемонстрировать не ум и память, это-то у него в порядке, это он всегда сможет и показать и доказать. Он должен произвести первое впечатление, как сказал Нойманн. Впечатление. Продемонстрировать, что с ним можно… нет, нужно сотрудничать, что он может принести пользу не только Третьему рейху, но и лично Нойманну и тому, кто за Нойманном стоит – Гейдрих это или Гиммлер с Герингом.

Отлично.

Гейдрих погиб… погибнет в Праге в мае сорок второго. Чешские патриоты, посланные из Англии. Дата нападения? Дата нападения?..

Торопов хлопнул ладонью по столу и застонал. Не помнит. Точно – в мае, кажется, ближе к концу.

Автомат у чеха заклинит, граната взорвется чуть в стороне, не в машине и даже не под ней. В Гейдриха попадет даже не осколок гранаты – осколок корпуса машины поразит его в бедро и селезенку, кажется… Точно, селезенку. Ее во время операции удалят, ничего, кстати, особо страшного, многие после этого живут. Но тут возникнет заражение… Потом слух пойдет, что заражение возникло по личному распоряжению Гиммлера. Почти каламбур получился или скороговорка – заражение по распоряжению…

Не отвлекаться, приказал себе Торопов. Думать.

Значит, если предупредить Гейдриха, то он останется жив. Или даже приготовить антибиотик, привезти его из будущего и ввести после операции… Гейдрих останется жив. Неплохой администратор, не дурак, «мозг Гиммлера», как называл его Геринг.

Оказывается, Торопов много знал и, что самое странное, много помнил о Гейдрихе. Никогда особо не выделял его из важных персон Третьего рейха, но вот сейчас, когда возникла необходимость, информация всплывала из глубин памяти и выстраивалась в ровные ряды.

Только вот точной даты покушения вспомнить не удавалось.

Значит, тот, кто владеет этой информацией, может либо оставить Гейдриху жизнь, либо ее отобрать. Кто именно эту информацию получит – Торопову неизвестно. Из этого следует, что немцы сами должны решать, что делать с информацией. Пусть решает Нойманн, а Торопову на это наплевать.

Пусть все решает Нойманн.

Торопов подвинул к себе лист бумаги, взял карандаш.

Значит, никаких оценок – только информация.

Где, когда, каким образом.

Это по Гейдриху.

Затем – написать о покушении на Гитлера. Об этом, в мюнхенской пивной. То, что он уже рассказывал об этом, ничего не значит. Все должно быть зафиксировано в письменном виде. И каждую информацию – на отдельном листе, не нумеруя. Нойманн не дурак, поймет, что Торопов оставил ему возможность маневра. Пусть сам скомпонует листы, решит, кому какие.

Гесс? Обязательно. Рудольф в сорок первом полетит в Англию… в мае сорок первого. Если кто-то захочет его остановить – будет такая возможность. Если информацию передадут самому Гессу, то он будет знать о провале операции и о том, что в результате придется просидеть хрен знает сколько времени в Шпандау… Сможет передумать. Главное – никаких оценок. Никаких.

Отдельно – листок с подозрениями Шелленберга о Мюллере. Отдельно – о Бормане. Отдельно – Канарис, английский агент.

Японцы, которые не ударят по Союзу осенью сорок первого, и о сибирских дивизиях.

Торопов писал быстро, с каким-то самозабвением, исписав очередной лист, почти отбрасывал его в сторону и брал следующий. И следующий. И следующий.

Торопов даже не заметил, как пришел Нойманн.

Когда из-за плеча вдруг появилась чужая рука и взяла со стола исписанные листы, Торопов вздрогнул и оглянулся.

– Ну-ка, ну-ка… – пробормотал Нойманн, быстро просматривая листы. – Интересно…

Торопов отложил карандаш в сторону и ждал.

Голова была прозрачной. В желудке – холодная пустота. Сердце стучало часто, но ровно.

Прочитав содержание очередного листа, Нойманн клал его на стол. Лицо сосредоточено, брови чуть нахмурены. Понять, нравится ему прочитанное или нет, – невозможно.

Торопов отвернулся к окну. Закрыл глаза.

На свете больше ничего не было – только легкий шорох листов бумаги.

Сколько он успел исписать листов? Торопов попытался вспомнить, но не смог. К тому же он не нумеровал их.

Черт возьми, как долго все это продолжается!

Пытка чтением – такого даже китайцы не изобрели. Лист. Еще лист. Еще… Тишина.

Тишина.

Торопов открыл глаза, повернул голову к Нойманну, тот стоял, скрестив руки на груди, и с любопытством рассматривал Торопова, будто увидел в нем что-то новое, забавное. Даже нет, не забавное, а нечто особенное, что превратило обычного маленького человечка, жидкое дерьмо, как тонко выразился несколько часов назад Нойманн, в существо значимое, достойное внимания.

– Очень неплохо, – сказал Нойманн искренне. – Неожиданно неплохо.

– Я… – начал Торопов, чувствуя, как щека дергается, как судорога искажает его лицо. – Я – старался… Я…

Торопов почувствовал, что еще секунда, и он заплачет, разрыдается как ребенок.

– Пожалуй, мы с вами сможем работать, – сказал Нойманн.

Торопов всхлипнул и закрыл лицо руками.

– Жить хочется? – спросил Нойманн.

Торопов кивнул, не отрывая рук от лица.

– Это я понимаю. – Нойман легко похлопал Торопова по плечу. – Но вы же не просто жить хотите, вам хочется – с удобствами?

– Я…

– Не нужно объяснений по поводу внезапной искренней любви к Великой Германии. В это никто не поверит. И про ненависть к большевикам – тоже не стоит. Если что-нибудь подобное ляпнете при серьезных людях, будете выглядеть смешно и нелепо. Говорите уж об основных побудительных мотивах. Что там у нас? Жизнь? Понятное дело, как же без нее… Что еще?

– Я… – снова попытался сказать Торопов и снова не смог, спазмы душили его, не давали говорить.

– Денег, что ли? – задумчиво произнес Нойманн. – Много денег? Тут я вам особой щедрости обещать не могу. Да не плачьте вы так, и так противно находиться возле вас, а тут еще сопли… Что-то из денег вы получите, бедствовать не будете. Квартиру или домик… Вам домик или квартиру?

– Дом… – выдохнул Торопов.

– Вот видите – успокаиваетесь. – Нойманн снова хлопнул Торопова по плечу. – В городе или где-нибудь в глуши? В деревеньке?

Торопов задумался.

Можно было просить в городе, в пригороде того же Берлина. У них должны быть пустые еврейские дома после Хрустальной ночи. В крайнем случае выселят кого-то из евреев. Вот подобрать какой-нибудь особняк поприличнее… С другой стороны – а вдруг бомбежки?

Никаких бомбежек, торопливо одернул себя Торопов. Если все сработает, то никто не посмеет… не сможет покуситься на земли Третьего рейха.