Тайное оружие Берии. «Собачий спецназ» НКВД - Юрий Любушкин

То ли погода на фрицев подействовала, то ли поняли, что им тут непрохонжа. Да только атаки их в тот день больше не повторялись. Потому и радость великая по окопам: гуляй, рванина, живы остались! Живы! И это после такой мясорубки – даже и не верилось. Вот каждый день бы так: и танки собаками подрываются, и тучи над землёй стелются, – вот вам «лаптежники», накось выкуси… Одно плохо в такую непогодь, ни обсушиться, ни согреться – слякоть по колено. Да тут ещё задержка с «наркомовскими» приключилась… Эх, дела бедовые!.. И все бы ничего, да, видно, так на войне не бывает, чтобы все сразу и сладко, и гладко… Не бывает…

Как только фрицы угомонились, наш герой–комбат был арестован особистами вместе со своей ППЖ. Прав оказался чекист: и дня не прошло. Сдержал, значитца, слово своё… М–да–аа, вот как оно по судьбе вырисовывается. И то верно: плетью обуха не перешибёшь. (И снова поработал красный карандаш Канариса – зер гутт! Zoldaten Sleng?..) А комбатовской крале вменялось, что она якобы все пыталась выяснить у «мальчиков» (ну–у этих, которые «секретные», с овчарами), «откуда они». И как они управляются с такой сворой. Довыяснялась, стерва, потаскушка смазливая. Сперва с комполка тешилась. А когда ему надоела – а может, тоже перед особистами забздел – дружбану своему передал, тоже командиру батальона. А когда того шибко ранило, недолго горевала. К нашему майору сбежала. А тот и слюни развесил, втюрился по уши, будто никогда баб и девок не видел. Вот и влип, дурень, за свою влюбчивость по самое не могу…

Не мудрено – по всему видно – девка–огонь. Не устоишь перед такой. Так‑то оно так, но переходящий красный вымпел, как в нашем МТС, он и есть переходящий. Только на этом песенка её была спета. (И снова пометка красным карандашом – («Что есть переходящий красный вымпел?»).

…Комбат наш все пытался её урезонить – «молчи, дура, под монастырь нас обоих подведёшь, загремим под фанфары, к едрене фене. Как пить дать «загремим».

А она опять за своё – ты чо, старлея какого‑то испугался? Ну, ты, майор, даёшь, а ещё орденоносец…

Он ей лишь устало возражает: «Шлёпнут нас чекисты обоих за милую душу и глазом не моргнут. Ей–богу шлёпнут». Как в воду глядел.

А стерве‑то что – море по колено. Опять за своё… Да и под хмельком была. Любила она водочку. Комбат даже часового у входа в блиндаж выставил, чтобы не в ыпускать её оттуда. Кого там… Что для неё часовой? Простой солдат, так, тля… А она полюбовница самого майора–орденоносца. Это вам – не фунт изюму! И нет для неё никаких преград–ограничений. Часовой? – да хоть десять выставляйте. Что хочу, то и ворочу. Моя власть.

Эх–ма, горе не беда… Да выходит по всему беда. Да ещё какая беда: горе–горькое.

Вот, это видимо, и переполнило чашу терпения особистов. Прибыло их несколько человек вместе с «секретными». И на беду двое особистов погибли на рассвете при артобстреле. Все одно к одному… А тут ещё «секретные» понесли ощутимые потери в бою. Поэтому особисты, не церемонясь, прихватили комбата за жабры вместе с его ППЖ. – «Загремели под фанфары». Загремели.

(«Ну и язык у этих проклятых русских! И что значит: «прихватить за жабры», «по самое не могу», «под фанфары загремим»? И как это там у них – «ППЖ»? О, майн готт! Мой разум отказывается это воспринимать. Варвары, и язык у них варварский».)

…Очевидцы рассказывали, как белугой ревела потаскушка, – все не верила, что это всерьёз. Дошутковалась, стерва. Впрочем, все это происходило на моих глазах. Потом вдруг нашу роту вывели под вечер недалеко в тыл, в лесок. Построили нас на опушке. Поначалу думали на переформировку, слушок такой ходил. Однако все вышло иначе… Страшно до жути вышло. Вот война, подлюка, какие фортеля выбрасывает…

Ротный и взводные глаза вниз опустили, не смотрят на комбата. Понимают, что к чему. Я вот признаюсь честно, как на духу, в такой исход не верил. Думал, попугают для острастки, и делу конец. Отпустят майора и санинструкторшу с миром. Ан нет… Вон как оно вышло. И на душе муторно, и мурашки по телу: неужели и взаправду шлёпнут майора нашего и его ППЖ? Сомнений нет. Вывели отделение. Слава богу, не наше! Как тут такой грех на душу брать, скажите на милость? Хоть тут повезло. Старший из особистов сорвал орден с груди майора – не позорь награду!

Девка ему бухнулась в ноги: «Дяденька, миленький, прости меня дуру! Не со зла я… Дя–я-день‑ка–аа… – И сапоги ему целует. – Беременная я! Ребёночка жду, дяденька. Про–оо–сти–и-ии…»

На особиста – ё–моё – смотреть страшно. Бледный, как полотно. Желваки на скулах играют. Видать, тоже переживает, волнуется. Не так‑то просто в своих стрелять, будь ты хоть и тысячу раз чекист. Но… Но, видать, сделаны они из другого теста, чем мы, грешные.

И как обвал камней, прозвучали в напряжённой тишине его слова: «Я решений своих не меняю и приказ не нарушу. И никому не позволю». Сказал, как отрезал.

Все.

Расстреляли – и вся недолга – комбата и его ППЖ. Судьба, знать, у них на роду такая написана: от своей пули умереть. Так вот выходит. Нда–аа.

…Комбат и здесь в труса не сыграл. Мужик, что ни говори, геройский. Смерти окаянной не раз в глаза смотрел. Дерзко поглядывал на особистов и все пытался урезонить свою подругу, подбодрить.

— Не реви, дурёха. Сама виновата. Встань, не унижайся. Ну же…

Опосля уже в батальоне всем объяснили, что комбат нарушил Присягу и фактически стал пособником немецких агентов. Только мы в душе не верили. Враки все это. Наш комбат – и немецкий прихвостень? Ерунда это на постном масле – вот что я вам скажу! Но молчали, молчали… Молчанье, как известно, золото. Да и проще оно так.

Но особист и тут подсуетился… Понял – а чего ж тут не понять? – почему его слова встречены нашим угрюмым молчанием, потому и выдал в заключение.

— Факт морального разложения в батальоне налицо. Это‑то всем ясно? Кто не согласен со мной – два шага вперёд!

Никто не вышел. Дураков нема девять граммов свинца от своих в лоб получить.

…Из показаний ещё одного русского военнопленного, добровольно сбежавшего на нашу сторону.

Обстоятельства были такие, что «на все про все » у него было времени «с гулькин нос». Иначе и его бы «загребли» особисты «под белы рученьки» и все – «хана ему» тогда.

(И снова пометки, пометки, пометки красным карандашом: что это название спецоперации – «на все про все» – или окопный сленг русских?).

Их ротный, у которого он был вроде посыльного и ординарца (ординарцы полагались, начиная с комбата и выше), частенько в подпитии высказывал крамольные мысли о тридцать седьмом годе и особенно о коллективизации («большевистские колхозы, герр Адмирал»…), когда они оставались в землянке в узком, «своём» кругу.

Отчаянной храбрости был капитан, одна беда – выпить любил, и это его сгубило. Под хмельком, приняв сто граммов «наркомовских», мог болтать о том, о чем бы лучше молчать. «Нёс пургу», в общем. Да ещё какую…

Заложил его, видимо, ротный старшина, который был «и нашим и вашим». (И снова пометка красным карандашом…) Эта сука могла сочувственно поддакивать ротному, когда тот «был уже хорош». И тут же бегал закладывать его. Шестёрка, она и есть шестёрка. А в последнее время и вовсе зачастил «налево», гнида. Туда – сюда, туда – сюда. Ну словно чисто помазок. Думал наверняка, что «покровитель» отмажет его от передовой, и он благополучно перекантуется в тылу. Но нет, не вышло… Промашка.