Пираты Гора - Джон Норман

Она единственная из четверых девушек носила тунику не из шелка, поскольку относилась к самой низкой категории рабынь — рабыням-посудомойкам, — а из грубой репсовой материи, в некоторых местах уже отблескивающей жирными пятнами. Она выглядела уставшей, а лицо и глаза ее покраснели от пламени очага. Мне доставляло огромное удовольствие наблюдать за громыхающей котелками и кастрюлями гордой Телимой, бывшей моей хозяйкой, ставшей теперь обычной кухонной рабыней.

— Чего изволит хозяин? — спросила она.

— Организуй стол, рабыня, — распорядился я.

— Да, хозяин, — послушно ответила она.

— А ты, Турнок, — продолжал я, — свяжи всех рабынь.

— Да, мой капитан, — прогудел здоровяк. Мидис, робко прижимая руки к губам, поднялась на ноги.

— Что хозяин собирается сделать с нами? — дрожащим голосом спросила она.

— Мы пойдем ставить на вас клейма и надевать ошейники! — рявкнул я.

Девушки обменялись испуганными взглядами.

Турнок уже заканчивал связывать им руки, протягивая веревку от одной девушки к другой.

Прежде чем выйти на улицу, мы с Клинтусом и Турноком откупорили кувшин и, наполнив кубки, с заздравными тостами перелили их содержимое в свои желудки. Затем заставили проглотить по кубку паги и наших отплевывающихся, кашляющих и отфыркивающихся рабынь. Мне припоминается застывшее на лице Мидис испуганное выражение, с которым она, захлебываясь, старательно глотала обжигающую жидкость.

— А потом, когда вернемся, закатим пир! — воскликнул я.

Мы с Клинтусом и Турноком опорожнили еще по кубку, и затем я, пошатываясь, вышел на улицу, ведя за собой привязанную первой Мидис, и попытался отыскать ближайшую кузницу.

Дальше у меня в памяти следует провал, зато я отлично помню, как мы с Клинтусом рассматриваем в кузнице гравировку на ошейниках, сделанную специально для наших уже прошедших клеймение рабынь. На ошейнике Улы значилось: «Я являюсь собственностью Клинтуса». Турнок пожелал сделать следующую надпись: «Тура, рабыня Турнока». У меня было два ошейника, для Мидис и для Телимы, оба со словами: «Я принадлежу Боску».

Помню еще Мидис, уже с клеймом на бедре, стоящую спиной ко мне; я надеваю ей ошейник, решительно защелкиваю на нем замок и, потянув девушку к себе, целую ее в затылок.

Она поворачивается ко мне лицом, все еще со слезами на глазах, вцепившись руками в надетый ошейник.

Мне было смешно.

Она хромала; очевидно, нога у нее еще горела после впившегося ей в тело раскаленного металлического клейма. Она узнала: она рабыня, животное, и должна носить на теле соответствующую отметку.

И ошейник — этот символ рабства и принадлежности определенному хозяину.

Слезы катятся у нее по щекам. Она протягивает мне руки, я подхватываю ее и вывожу на улицу. Слышу, как сзади ведет всхлипывающую Туру Турнок, а за ними раздаются шаги Клинтуса.

Мидис сзади то и дело натыкается на меня — или я на нее? — и скоро туника у меня на плечах становится мокрой от ее слез.

— Кажется, Мидис, это я выиграл тебя, — говорю я, — а не ты меня.

— Да, хозяин, — бормочет она. — Это вы меня выиграли. Я — ваша рабыня.

Меня снова разбирает смех.

Ну разве не смешно услышать это от нее, той, которая еще так недавно издевалась надо мной, привязанным к позорному столбу.

Я запрокидываю голову и громко хохочу.

Она заливается слезами.

Этой ночью мы попировали на славу.

Клинтус после нашего возвращения снова куда-то уходил и вернулся с четырьмя музыкантами, долго протиравшими заспанные глаза, однако, увидев пару серебряных монет, они проснулись окончательно и выразили готовность играть, если понадобится, до самого утра. Вскоре они, однако, налакались до такого же состояния, как и мы, и их пришлось долго убеждать прекратить настойчивые потуги снова и снова сыграть что-нибудь связное, но я был благодарен им за искреннее желание разделить с нами нашу затянувшуюся трапезу.

Затем Клинтус принес еще две больших бутыли ка-ла-на, связку вяленых угрей, кусок веррского сыра и целый пакет красных маслин, доставляемых в город из оливковых рощ Тироса.

Мы приветствовали его громкими криками.

Телима вынесла жареного тарска, обильно политого соусом и украшенного перцем.

Она сама прислуживала нам за столом, подавая пагу мужчинам и ка-ла-на женщинам. Она разрезала тарска и сыр, очистила и разложила по тарелкам угрей; она бегала от одного конца стола к другому, обслуживая не только нас, своих хозяев, но и ставших нашими гостями музыкантов. Девушки командовали ею так же, как мужчины. Она была всего лишь кухонной рабыней, посудомойкой, и значит, принадлежала к гораздо более низкой категории рабынь, чем они, К тому же, думаю, Телима с ее красотой, мастерством и высокомерием не пользовалась большой любовью островитянок, и теперь им доставляло удовольствие уязвить ее и унизить.

Я сидел, скрестив ноги, у низкого столика, обняв за плечи стоящую рядом на коленях Мидис и потягивая пагу.

Когда Телима в очередной раз подошла наполнить мне бокал, я поймал ее за руку.

— Как получается, — поинтересовался я, — что какая-то кухонная рабыня носит на руке золотой браслет?

Мидис тут же подняла голову и, поцеловав меня в шею, угодливо заглянула мне в глаза.

— Пусть хозяин отдаст этот браслет Мидис, — заискивающим голосом прошептала она. На глаза Телимы навернулись слезы.

— Может быть, позже, — ответил я. — Если ты сумеешь доставить мне удовольствие.

Она снова коснулась губами моего плеча и бросила презрительный взгляд в сторону Телимы,

— Подай мне вина, рабыня, — потребовала она и принялась демонстративно долго, ласкаясь ко мне всем телом, целовать меня в губы, пока Телима со слезами на глазах наполняла ей кубок.

Я заметил, как по другую сторону стола Ула потянулась робкими губами к Клинтусу, благосклонно принявшему ее поцелуй. Турнок проявил нетерпение и сам сжал Туру в объятиях. Девушка взвизгнула в притворном испуге, но уже через мгновение я со смехом увидел, как ее губы ищут губы Турнока.

— Что скажет хозяин? — заранее уверенная в ответе, поинтересовалась Мидис. Я посмотрел ей в лицо.

— Хозяин хочет напомнить тебе, — сказал я, — как ты издевалась над ним, когда он стоял, привязанный к позорному столбу.

В глазах девушки промелькнул ужас.

— Разве ты уже забыла, как танцевала передо мной?

Она невольно отшатнулась.

— Пожалуйста, хозяин, — пробормотала она, опуская голову.

Я повернулся к музыкантам.

— Знаете ли вы музыку к танцу любви новообращенной рабыни?