Демонолог - Эндрю Пайпер

В какой-то момент на приборный щиток вдруг садится божья коровка. Окна в машине закрыты, и раньше я ее тут не замечал. И тем не менее вот она, сидит и смотрит на меня.

Это заставляет меня задуматься – как и все другое теперь – о Тэсс. Воспоминания, которые удивляют своими внезапно открывающимися возможностями переосмыслить прошлое. То, что эти воспоминания говорят о ней. О нас. Те вещи и события, что она могла видеть почти с самого начала, даже тогда, когда я оттачивал свою слепоту по отношению к ним.

Однажды, вскоре после того, как ей исполнилось пять лет, Тэсс попросила меня оставить прикроватную лампу включенной, когда я укладывал ее в постель. До этого она никогда не выказывала страха перед темнотой. Когда я спросил ее об этом, дочь покачала головой с разочарованным выражением на мордашке – «ничего-то-ты-не-понимаешь-папочка».

– Я вовсе не темноты боюсь, – поправила она меня. – А того, что в темноте.

– О’кей. И что же там, в темноте, тебя пугает?

– Сегодня? – Моя малышка подумала над этим. Закрыла глаза, словно собирая воедино свои видения. И тут же открыла их, когда придумала ответ. – Сегодня это божья коровка.

Не призраки. Не То, Что Сидит Под Кроватью. И даже не пауки или червяки. Божья коровка! Я пытался как-то замять этот разговор, но дочка все равно поймала меня на том, что я смеюсь.

– Что тут смешного?

– Ничего, моя милая. Просто… божья коровка? Они же такие маленькие! И не кусаются. Это же просто милые мелкие насекомые.

Тэсс поглядела на меня таким напряженным взглядом, что улыбка тут же сошла с моего лица.

– Дело совсем не в том, как что-то выглядит, совсем не это делает их плохими, – заявила она.

Я убедил ее, что никаких божьих коровок – ни плохих, ни хороших – в квартире нет. Тогда была середина зимы. Не говоря уже о том, что я ни разу не видел ни одной божьей коровки за все время, что мы там жили, да и вообще во всем Манхэттене их ни разу не видел, коль на то пошло.

– Ты ошибаешься, папочка, – ответила на это дочь.

– Да? Почему ты так в этом уверена?

Она подтянула простыню под самый подбородок и посмотрела в направлении прикроватной тумбочки. Когда я проследил за ее взглядом, то увидел на крышке тумбочки одну-единственную божью коровку. Секунду назад ее там не было.

Решив, что это какая-то игрушечная штучка или просто сухая личинка какого-то насекомого, обнаруженная под ковром, а затем хитренько и ловко подложенная на видное место рукой Тэсс, я нагнулся, чтобы получше ее рассмотреть. Когда мой нос оказался всего в паре дюймов от жучка, он развернулся головкой ко мне. И приподнял свои жесткие верхние крылышки, проверяя нижние.

– Монстры иногда бывают настоящие, – сообщила мне Тэсс, отворачиваясь к стене и оставляя меня наедине с божьей коровкой, которая продолжала пялиться на меня. – Даже если они не выглядят как монстры.

Когда «Мустанг» начинает дергаться и взбрыкивать, я, внезапно очнувшись, обнаруживаю, что съехал на посыпанную гравием обочину. И понимаю, что пришло время поискать подходящее местечко, где можно переночевать. В ближайшем городке? Это Милтон. Население 6650 человек. Еще один знак. Или просто совпадение. Я слишком устал, чтобы прийти к какому-то заключению.

А вот и гостиница – «Хэмптон инн», почти рядом с магистралью («КОНТИНЕНТ. ЗАВТР. БЕСПЛ.! КАБ. ТВ!»). Я заезжаю, регистрируюсь, покупаю полдюжины пива и бургеры и ужинаю у себя в номере, задернув шторы. Снаружи шумит и зевает федеральное шоссе. Телевизионная реклама лезет в уши сквозь стены.

Когда Тэсс была маленькой, одной из игр, в которые мы играли вместе, была «Горячо-холодно». Она выбирала какой-нибудь предмет и шепотом сообщала Дайане, какой именно – свою игрушечную собачку, соковыжималку с кухни и так далее, – а я должен был искать эту вещь, руководствуясь только указаниями дочери «холодно!» или «теплее!». Иногда этим спрятанным предметом была она сама. И я подбирался к ней, вытянув вперед руки, ощупывая воздух, как слепец. Теплее! Тепле-е-е-е-е! Горячо! Очень горячо! Наградой мне был ее довольный смех и похлопывание по спине, когда я безжалостно щекотал попавшуюся мне наконец жертву.

И вот теперь я здесь. В Милтоне, штат Пенсильвания. Ищу в потемках.

– Ну что, так теплее? – спрашиваю я пустую комнату.

Ответное молчание приносит новую волну беспокойства. Да еще и гнетущая тяжесть в кишках – как-никак два бургера, с беконом и с сыром. Когда тебе так жутко не хватает кого-то, ощущение похоже на голод. Неутолимая пустота где-то в самой середине. Если я застряну здесь, думая о дочери, эта пустота меня просто проглотит.

А мне еще не время исчезать.

Я иду к машине и беру оттуда дневник Тэсс. На этот раз начинаю читать с самого начала. По большей части ее записи – это то, чего и следовало ожидать. Обычные, нормальные наблюдения: «тупые» мальчишки из ее класса, отъезд лучшей подруги, переселившейся в Колорадо, попавший впросак прямо у классной доски «пропахший луком» учитель математики – приносят мне несказанное облегчение. Чем больше эти ее записи не отрываются от земли, от повседневности, тем дольше я могу довольствоваться возможностью, что моя дочь была именно тем, чем казалась. Умненькая, начитанная, немного отчужденная девочка, защитница своих приятелей, счастливая, довольная всем, что для нее важно.

Но даже воспоминания о тех счастливых днях могут иметь противоположный эффект. Понимание того, что все это прошло и больше не вернется, приносит новую боль, уже другую.

Я, наверное, единственная ученица в нашей школе, которой нравится ходить к терапевту, и к дантисту, и к тому дядечке, который проверяет глаза. Не потому, что мне нравится дантист, терапевт или этот глазник. А потому, что по большей части то время, когда папа записывает меня на эти медосмотры, это вообще-то прогулы.

Это началось, наверное, год или два назад. Папе пришлось отвести меня к дантисту, а когда с этим делом было покончено, то вместо того чтобы забросить меня обратно в школу, он решил провести весь остальной день «на свободе», и мы поехали осматривать статую Свободы. Я помню, какой тогда был ветер, такой сильный, что паром сильно болтало, а у него с головы сдуло его бейсболку с эмблемой команды «Метс» и с пятном от пота по краю, ту самую бейсболку, которая доводит маму ДО БЕШЕНСТВА, и она упала в реку. Папа сделал вид, что сейчас прыгнет за ней в воду, а эта молодая дама решила, что он действительно это сделает, и заорала во всю глотку! После того как папа ее успокоил, он сказал мне, что одни только идиоты могут бросаться в Гудзон, чтобы выудить бейсболку с надписью «Метс». «Вот если бы на ней была эмблема «Рэйнджерс», тогда, может быть…»

После этого мы начали прогуливать школу специально.

Вот как работает эта наша система.

Папа записывает меня на прием – это происходит вдруг, словно из ниоткуда, так что я никогда не знаю, когда это случится, и мы решаем, что будем делать дальше, но только когда уже выходим на улицу. По большей части мы просто гуляем по городу, все осматриваем и разговариваем, разговариваем. Папа называет это «Игрой в туристов на собственном заднем дворе». А я – «Странствиями по Нью-Йорку». Но это неважно. Все равно это САМОЕ ЛУЧШЕЕ ВРЕМЯ.