Явление хозяев - Наталья Резанова

– Управитель тут же послал к господину Луркону. А он прислал людей оцепить виллу и сказал, что следом будет сам. И еще велел известить друзей госпожи… вот…

Сальвидиен сглотнул. Слюна показалась очень горькой.

– Передай наместнику, что я все понял. И навещу его позже. Ступай.

Мисриец (Сальвидиен так и не вспомнил его имени, а может, и не знал никогда) развернулся и готов был рысцой бежать прочь, когда голос Сальвидиена остановил его. Теперь он звучал иначе. Менее уверенно.

– Она точно мертва? Лекари не ошиблись?

И раб ответил четко, казалось, даже с долей снисходительности:

– Ошибиться невозможно, господин.

И потрусил дальше, вздымая пыль.

Сальвидиен же отправился к себе, не дрогнув лицом и вполне твердой походкой. Только на углу возле дома его внезапно вырвало. Неизвестно почему – с самого утра он ничего не ел.

Сальвидиен не нашел в себе сил в тот день ни посетить дом Петины, ни встретиться с Лурконом. Полифила, правда, посылал (тому все равно нечего было делать). Охрана, оцепившая виллу в Сигиллариях, поначалу не хотела его пропускать, но Луркон, находившийся на вилле, распорядился для раба Сальвидиена сделать исключение. Подробности происшествия, которые сообщил кухарь, временно произведенный в посыльные, способны были только усугубить мрачное недоумение. Петина, как выяснилось, пожелала прогуляться к арене вместе со Стратоником. Сопровождавшая госпожу Салампсо говорила, что все было, как обычно, но объяснить, по какой причине Петина решила навестить бравронов, беспрерывно рыдавшая и почти лишившаяся к настоящему моменту голоса служанка не умела. Когда бравроны внезапно бросились на Петину, Стратоник лишился сознания, а Салампсо принялась вопить о помощи так, что привлекла внимание домашних слуг. У них не было оружия, но Смикрин велел хватать по службам вилы и топоры. И первым с вилами спрыгнул на арену. Слуги забили взбесившихся собак, но для Петины помощь подоспела слишком поздно. У нее было разорвано горло – «и не только», – добавил Полифил, но Сальвидиен оборвал его. Таких подробностей он слышать не хотел. Еще Полифил рассказал, что теперь всем в доме распоряжается Луркон, он велел гнать всех посторонних, а нарочных, кроме Сальвидиена, отправлял к Вириату и Апиоле. Вириата, как выяснилось, не было в городе, Апиола же, подобно Сальвидиену, прислал слугу. Также Луркон велел передать, что похороны госпожи Петины состоятся в ближайший благоприятный день.

Отвращение и тоска… Сальвидиен не знал, какое из этих чувств было сильнее. Граждане Империи, не исключая женщин, должны были умирать бесстрашно, красиво и благородно. Это внушалось с младенчества, подтверждалось тысячами школьных примеров, и служило главным источником презрения к другим нациям, не уделявших внимания упражнениям в искусстве умирать. Правда, при своем роде занятий Сальвидиен успел усвоить, что школьные примеры изрядно отдают ламповым маслом риторских экзерсиций, а понятия «смерть» и «красота» в подавляющем большинстве случаев взаимно исключают друг друга. И все то, что постигло Петину, никак не вмещалось в рамки приемлемого с достойной скорбью. Напротив, язвило злобной, даже непристойной насмешкой. Словно богиня судьбы, отбросив факел и меч, взамен заголила зад и скривила безобразную рожу. Перед женщиной, превыше всего ставившей изысканную красоту и утонченность, смерть предстала в самом грубом и уродливом из обличий. И никакому разумному объяснению это не поддавалось. Петина не заслужила такого конца. А впрочем, кто заслужил?

Он приказал Полифилу приготовить маковый отвар, выпил и улегся спать. Впервые, сколько он себя помнил, Сальвидиену не хотелось размышлять ни о том, что произошло, ни о том, что случится завтра. Пуще того – на какой-то миг ему вообще захотелось разучиться думать.

* * *

В последующие дни, к счастью, судебных заседаний не было, и это избавило Сальвидиена от необходимости выслушивать неприятные ему разговоры, которые, разумеется, были неизбежны. В дом Петины он тоже не ходил, хотя слугу отправлял регулярно. Луркон не присылал за ним, и Сальвидиен считал, что это правильно. В сложившейся ситуации он бы только мешал наместнику. Пребывание Луркона на вилле Петины…на бывшей вилле Петины – и как наследника, и как высшего должностного лица в Арете не только законно, но и необходимо, а действия Луркона в этом двойном качестве Сальвидиен не мог не одобрить. Вдобавок, у Луркона есть свои юристы…

Как докладывал Руф, дом в Сигиллариях оделся в траур и дворня беспрерывно воет. Салампсо бросилась к Луркону в ноги, умоляя не казнить ее за то, что не сумела помочь госпоже. А господин Луркон – да пошлют ему вышние боги всех благ и сто лет жизни! – ответил: «Не бойся, милая. Для спасения госпожи ты сделала больше, чем иные свободные».

Луркон, безусловно, был прав, хотя столь откровенный выпад против Стратоника в присутствии рабов показался Сальвидиену несколько неуместным. Стратоник, кстати, находился дома, и знать о себе не давал.

– А это девка варварская, – рассказывал Руф, – которая за собаками смотрела, ходит белая, как полотно, и все повторяет одно и то же: «Если б я была здесь, этого бы не случилось». Так-то оно так, только что тут исправишь?

Сальвидиену показалось, что повествуя в подробностях о скорби и трепете, охватившем дворню Петины, Руф одновременно чего-то не договаривает. Хотя – чего темнить? Петина, слов нет, была доброй госпожей, но теперь они оказались под рукой Луркона, который тоже не славится жестоким обращением с рабами. Петина сама говорила об этом, выражая надежду, что наследник позаботится о ее людях. И он оправдал ее надежду милостивым поступком с Салампсо. Большинство хозяев, известных Сальвидиену, приказали бы сечь ее нещадно, различие состояло бы лишь в указании – до смерти или нет. Так что Сальвидиен не стал особо задумываться над переживаниями рабов. Спросил зачем-то, как Луркон поступил с трупами собак.

– А сжечь велели, – без затей сообщил Руф. – Что падаль-то разводить?

Сожгли и тело Петины. Обычаями Ареты допускалось и захоронение, но сожжение сочтено было более приличным. Учитывая обстоятельства, похороны были очень скромными.

Они состоялись ранним утром на поле Черных Тополей – обычном месте проведения траурных церемоний. Костер был заготовлен с ночи, а процессия вышла из Сигилларий на рассвете, и проследовала туда, не заходя в город. Сальвидиен не нашел решимости пойти – отправил Руфа с погребальной жертвой, и дал себе слово самолично принести жертву в одном из городских храмов. Голубя, а то и двух, угодных Киферее Всемилостивой. Как он узнал, провожавших Петину было немного – чего, очевидно, и добивался Луркон, желавший, по возможности, избежать любого нарушения пристойности. Не было ни плакальщиц, выпевавших хвалебную песнь усопшей, ни мимов и актеров, представлявших сцены из трагедий. Только десять флейтистов, как предписывал старинный обычай. Присутствовали Апиола, Вириат, вернувшийся в город, а Мимнерм произнес прощальную речь – просто замечательную, по уверениям Руфа, хотя о чем она была, слуга сообщить не мог. Из фамилии Петины Луркон позволил прийти не более полусотни человек – включая отпущенников. Тело Петины несли закутанным в пурпурное покрывало и так же, не открывая, возложили на костер – здесь наместник позволил себе отойти от обычая, требовавшего перед сожжением открывать лица умерших, и , вероятно, имел на то основания. Луркон сам запалил костер, а прах Петины, собранный в серебряную урну, окропив его вином и молоком, пообещал похоронить достойно и воздвигнуть ей памятник. Никто не сомневался, что он это сделает.