Запретная механика любви - Лариса Петровичева

— Да это неважно. Любое дело.

Дерек кивнул в сторону свежих папок, которые лежали на столе господина Гверца, его непосредственного начальника. Сам же Гверц, высоченный, иссиня-черный, с копной белых кудрявых волос, заплетенных в бесчисленное количество косичек, посмотрел на своего подчиненного так, словно хотел понять, не сдвинулся ли Дерек умом на службе его высочеству.

— Уверен? Ты же только с поезда. Посидел бы хоть дома до завтра, очухался?

Гверц был грубоват, но к подчиненным относился с искренней заботой. Дерек отрицательно мотнул головой. Ему хотелось рухнуть в работу, чтобы вытряхнуть из головы тот слепой взгляд, которым Анна всю дорогу смотрела в окно.

— Ну бери тогда Марту Хонивер. Ковисский удел. Только что прислали запрос.

За годы службы Дерек успел набегаться по всякой глухомани, но в Ковисский удел еще ни разу не попадал. Гверц обернулся к огромной карте Хаомы, которая висела на стене за его спиной, ткнул пальцем куда-то в земли, граничащие с Заболотьем, и произнес:

– Марта Хонивер из города Фиссен. Сообщают, что она варит из молока и шиповника напиток, который должен был вытравлять плод, но вместо этого поселял в чреве ядовитых змеек. Четыре смерти за месяц, только после этого полиция додумалась написать нам.

— Долго же они размышляли, — вздохнул Дерек. Гверц опустился на стол, подгреб к себе стопку бумаг и, выписывая направление, произнес будто бы невзначай:

— Лица на тебе нет.

Дерек лишь пожал плечами. Час назад они с Анной вышли из поезда на столичном вокзале — там их встречал небольшой отряд, который состоял из полицейских не в самых низких чинах и инквизиторов — они, облаченные в парадную форму, черный мундир с золотыми застежками-разговорами и ярко-алые плащи, были похожи на снегирей и смотрели на полицейских с плохо скрываемым презрением. Из вагона — особого, запломбированного — вынесли ящик, в который Джона заключили в Шонго, и Дереку невольно пришла в голову мысль о гробе и похоронах.

Анна не сказала Дереку ни слова. Ни тем вечером, когда оживила его артефакт, чтобы спасти Джона, ни потом, когда стражи порядка упаковывали Джона в ящик, словно вещь в посылку, ни после того, как они с Дереком заняли купе, и поезд двинулся обратно в столицу. Дерек ждал, что она расплачется, и боялся ее слез, но она провела всю дорогу, глядя в окно на заснеженные поля, леса и городки, и не проронила ни слезинки.

— Я понимаю, что тебе тяжело, — сказал Дерек, когда поезд уже подходил к столице, и было ясно, что через несколько минут они расстанутся навсегда. — Но я не заслужил ни твоей ненависти, ни твоего презрения. Ты неправа, Анна.

Она не ответила. А на вокзале их разнесло в разные стороны, и сейчас Дерек думал, что это к лучшему. Он уже не мог выносить эту девчонку, голова раскалывалась от нее.

— Ну так-то я не на курорте был, — натянуто улыбнулся Дерек. За годы службы он успел узнать, что душевные проблемы можно полностью растворить в работе — трудной, грязной, привычной. Сейчас охота за очередной ведьмой казалась ему спасением.

— Что ж, — вздохнул Гверц, протягивая Дереку направление, заполненное его идеальным каллиграфическим почерком. — Ты точно от этого не отъедешь?

— Скорее я отъеду, если не возьмусь за новую работу, — ответил Дерек. Гверц снова вздохнул.

— К доктору Холигеру зайди на всякий случай. И в добрый путь, раз уж тебе так невтерпеж. Это, конечно, не медаль святого Антония, а просто двадцать карун премии. Не самая злокозненная дрянь, не Ческа Кариди.