Потерянные во времени - Мелисса де ла Круз

Поэтому вопрос о будущем жилище Аллегры и Бена решился сразу, как только девушка упомянула, что обладает скромными познаниями в виноделии. На семейном совете постановили, что они не будут жить в окрестностях Сан-Франциско, а переедут севернее и займутся виноградниками.

Аллегра оставила прежнюю жизнь позади в тот день, когда ушла прогуляться в парке Риверсайд. Она не вернулась обратно, не оставила записки и разом обрубила телепатическую связь с Чарльзом. Она зашла так далеко, что скрыла свой почерк в гломе. Аллегра предприняла всевозможные меры предосторожности, чтобы их никогда не нашли. Она была уверена, что Чарльз никогда не отыщет ее с Беном нынешнее местопребывание, даже если напустит на их след армию венаторов и сыщиков. Но он никогда не сможет простить Аллегру за то, что она бросила его в день заключения уз. Она причинила Чарльзу слишком сильную боль. Аллегра знала лишь одно – часть ее души не могла больше переносить ту жизнь, которую она вела. Каждая капля ее бессмертной крови и вся бессмертная сущность твердили, что она совершает огромную ошибку, но сердце оставалось непреклонным.

Конечно, «уйти в никуда» – сущее безумие. Она запрыгнула в такси вместе с Беном в алом свадебном платье. Аллегра не взяла с собой ни единой вещи – ни зубной щетки, ни смены белья, ни мелочи на автобусный билет.

Неважно. Деньги не имели значения – Бен сам все устроил. Они покинули Нью-Йорк вечером и улетели на реактивном самолете Чейзов прямиком в Напу. Теперь они вдвоем прятались в уютном гнездышке, по словам Аллегры, будто пара голубков.

Днем Бен рисовал в студии – маленьком коттедже на территории поместья. В комнате было хорошее освещение. Сквозь венецианские окна открывался прекрасный вид на зеленый холм. Остальным, включая магазинчик, заведовала Аллегра. Девушка обладала интуитивным знанием о виноделии и получала удовольствие от каждой стадии процесса, начиная с подрезки и подкормки лоз до разработки дизайна этикеток. Она сама снимала первые пробы с бочек, наблюдала за течением ферментации и хозяйничала в дегустационном зале. Аллегра много работала на свежем воздухе и загорела дотемна. В небольшой фермерской общине она славилась своими сырами и хлебом. Она приглашала соседских ребятишек на праздник давки винограда, который проводился в конце сезона (в поместье соблюдался обычай топтать собранные грозди ногами). Их виноторговец, знаменитый во всем мире, назвал шардоне последнего сбора в ее честь – «Золотой девочкой».

Наконец солнце зашло, и Бен с Аллегрой внесли в дом тарелки и пустые бутылки. После того как они прибрались, он сказал, что хочет немножко поработать. Аллегра присоединилась к нему в студии.

Она свернулась на плетеной кушетке, покрытой холстом. Теперь живопись Бена стала более зрелой и абстрактной. Юноша прославится, но не благодаря семье, а из-за собственного таланта. Внезапно он обернулся и прополоскал кисти в скипидаре.

– Как насчет портрета? – поинтересовался он.

– Думаешь, это благоразумно? – поддразнила Аллегра, чуть заигрывая. – В тебе могут проснуться старые воспоминания!

– Именно, – ухмыльнулся Бен.

Он такой красивый, думала Аллегра, светловолосый и загорелый. Она любила ощущение, которое он в ней вызывал, – радость и легкость на сердце. Они и жили вместе беспечно. Только с Беном она почувствовала себя человеком. Она перестала бояться будущего. Здесь, в тишине сонных долин графства Напа, она перестала быть Габриэллой Неподкупной, королевой вампиров. Она превратилась в Аллегру ван Ален – нью-йоркскую девчонку, уехавшую с любимым из города, чтобы делать вино.

Она взошла на простыню, расстеленную на подиуме, и начала медленно стягивать с себя одежду. Аллегра отстегнула один за другим крючки рабочей спецовки, дав той упасть на пол, и сбросила старую футболку, в которой работала в поле. Затем изогнула торс и спросила:

– Теперь хорошо?

Бен медленно кивнул.

Аллегра замерла в этой позе. Она прикрыла глаза и глубоко вздохнула. Девушка ощущала взгляд Бена, скользящий по ней и запоминающий каждый изгиб и линию ее тела.

В течение часа в студии не раздавалось никаких других звуков, кроме тихого шуршания кисти о холст.

– Готово, – сказал он, имея в виду, что теперь можно двигаться. Аллегра набросила халат и подошла, чтобы посмотреть рисунок.

– Пока это – лучшее из всего.

Бен отложил кисти, посадив Аллегру к себе на колени:

– Ужасно рад, что ты здесь.

– Я тоже, – отозвалась Аллегра, утопая в его объятиях. Она проследила взглядом вену на его шее. Потом погрузила в нее клыки и стала жадно пить.

Бен откинулся на спинку кресла. Вскоре ее халат соскользнул, и оба слились воедино.

Она не была такой счастливой никогда.

У Аллегры почти получилось убедить себя, что они будут вместе до конца своих дней.