Гобелены Фьонавара - Гай Гэвриэл Кей

Дэйв вытер глаза и кивнул. Затем, все еще не в состоянии говорить, кивнул еще раз.

Левон подал им сигнал двигаться вперед. Стараясь поаккуратнее обращаться с топором и двигаться как можно тише, Дэйв пополз рядом с другом. Остальные последовали их примеру. Распростершись на холмике, служившем слабым прикрытием на открытой Равнине, все семеро смотрели на север, в темноту Гвинира.

Над их головами скользили на восток облака, то открывая, то заслоняя убывающую луну. Вздох ветра пронесся по высокой траве и впервые донес до них запах вечнозеленого леса. Вдали над деревьями возвышался Рангат, закрывая собой большую часть северного неба. Когда луна выходила из-за облаков, гора сияла странным, потусторонним светом. Дэйв перевел взгляд на запад и увидел, что там кончается планета.

По крайней мере, так казалось. Они находились на самом краю Данилота, Страны Теней, где время менялось, где люди могли заблудиться в туманах, сотворенных Ра-Латеном, и бродить до скончания всех миров. Дэйв вглядывался в лунные тени, в ползущий туман, и ему казалось, что он видит там расплывчатые фигуры: некоторые верхом на призрачных конях, другие пешие, но все они бесшумно двигались в тумане.

Они покинули лагерь, когда взошла луна, это оказалось проще, чем они ожидали. Левон провел их через сторожевой пост, где дежурил Кектар из третьего племени, который не собирался выдавать их или мешать планам сына Авена. Действительно, единственное возражение у него вызвало то, что ему не позволили сопровождать их.

– Тебе нельзя, – очень спокойно прошептал Левон, полностью владея собой. – Если мы не вернемся до восхода солнца, значит, мы попали в плен или погибли, и кому-то придется предупредить об этом Верховного короля. Этим человеком будешь ты, Кектар. Мне очень жаль. Неблагодарная задача. Если Боги нас любят, тебе не придется нести это известие.

После этого долго не было слышно ни слова. Только шелест ночного ветра на Равнине, уханье совы на охоте да тихий звук их собственных шагов, пока они шли от лагерных костров в темноту. Потом шуршание расступающейся травы, когда они легли и проползли последнюю часть пути по направлению к тому холмику, который указал Левон, у самой восточной окраины Данилота и у самой южной – Гвинира.

Пока Дэйв полз вперед рядом с Мэбоном из Родена позади Торка и Сорчи, который теперь не желал отставать от сына больше чем на несколько дюймов, он думал о том, какое большое место в его жизни занимает смерть с тех пор, как он попал во Фьонавар.

С тех пор, как он преодолел пространство между мирами и очутился на Равнине и Торк чуть не убил его кинжалом. В ту первую ночь без убийства все же не обошлось: они со смуглым дальри, которого он теперь называл братом, вместе прикончили ургаха в роще Фалинн, и то была первая смерть из многих. Было сражение у Лиуинмир, а потом среди снегов у Латам. Охота на волков в Гвен Истрат, а потом, всего три ночи назад, резня на берегах Адеин.

Ему везло, думал Дэйв, осторожно двигаясь вперед, когда луна выглянула между двумя полосками облаков. Он мог погибнуть уже раз десять. Умереть так далеко от дома. Луна скользнула за тучи. Ветерок был прохладным. Снова прокричала сова. Над головой, там, где покров облаков редел, светили редкие звезды.

Он во второй раз в тот день вспомнил своего отца. Почти против своей воли, под влиянием расстояния и теней, и долгой печали, он представил себе своего отца рядом с ними, восьмую тень на темной Равнине. Джозеф Мартынюк три года сражался в рядах украинских партизан. Это было более пятидесяти лет назад, но все равно. Он всю жизнь занимался физическим трудом, который закалил его большое тело, и Дэйв рос, побаиваясь сильной, мускулистой руки отца. Джозеф мог бы размахивать смертоносным топором, и его ледяные голубые глаза могли лишь чуть поблескивать – не слишком ли много он хочет от него? – при виде того, как легко его сын управляется со своим топором и как уважают Дэйва высокопоставленные и мудрые люди.

Он бы не отставал от них, думал Дэйв, давая волю фантазии. По крайней мере, был бы не хуже Мэбона, наверняка. И не испытывал бы никаких сомнений или колебаний в правильности своих поступков, в необходимости воевать, защищая их дело. В детстве Дэйв слышал рассказы о подвигах отца на его собственной войне.

Но не от Джозефа. Те обрывки, которые дошли до Дэйва, рассказывали друзья его родителей, пожилые мужчины, которые после третьего стакана ледяной водки рассказывали неуклюжему сыну-переростку давние истории о его отце. Или только начинали рассказывать. Потому что Джозеф, услышав это, заставлял их замолчать потоком брани на своем родном языке.

Дэйв до сих пор помнил тот первый раз, когда он поколотил своего старшего брата. Когда Винсент однажды поздно ночью в их общей комнате небрежно упомянул о взрыве на железной дороге, который организовал их отец.

– Откуда ты об этом знаешь? – спросил Дэйв, ему было тогда лет десять. Он до сих пор помнил, как подпрыгнуло его сердце.

– Папа мне рассказал, – спокойно ответил Винсент. – Он мне рассказывал много таких историй.

Возможно, даже сейчас, пятнадцать лет спустя, Винсент по-прежнему не знал, за что младший брат с такой яростью набросился на него. В первый и в последний раз. Прыгнул на своего менее высокого, более хрупкого старшего брата и избил его. И кричал, что Винсент лжет.

На вопли Винсента в комнату ворвался Джозеф, заслонив своим мощным телом свет из коридора, схватил младшего сына одной рукой и поднял в воздух, а второй стал лупить его открытой мясистой ладонью.

– Он меньше тебя! – ревел Джозеф. – Ты никогда не должен его бить!

И Дэйв, в слезах, подвешенный в воздух, не в состоянии увернуться от сыплющихся на него ударов, закричал, почти бессвязно:

– Но я же меньше тебя!

И Джозеф остановился.

Он опустил своего долговязого, неуклюжего, плачущего сына на кровать. И произнес напряженным голосом:

– Это правда. Это правильно.

И вышел, закрыв за собой дверь в спальню, оставив их в темноте.

Дэйв тогда ничего не понял, и, если честно, он даже сейчас понимал только часть того, что произошло в ту ночь. Такой самоанализ не был ему свойствен. Возможно, он и не хотел им заниматься.

Но он помнил, как Винсент на следующий вечер предложил рассказать младшему брату историю о взрыве поезда. И как он сам, немногословно, но с вызовом, предложил Винсенту заткнуться.

Теперь он жалел об этом. Он жалел о многом. Наверное, это расстояние так на него действует, решил он.

Думая об этом, он подполз к Левону на вершину холма и посмотрел вниз, в темноту Гвинира.

– С моей стороны, это был не самый умный поступок, – прошептал Левон. – Слова были грустные, а тон – нет.

Дэйв услышал едва сдерживаемое волнение в голосе сына Ивора и ощутил в себе неожиданный прилив радости, заглушивший страхи. Он был с друзьями, которых любил, глубоко уважал и делил с ними опасности предприятия, достойного того, чтобы участвовать в нем вместе с ними. Казалось, нервы его обнажены и остро отточены; он чувствовал, как в нем кипит жизнь.