Конклав ночи. Охотник - Александр Сивинских

– Отца нет. Погиб.

Н-да, удачно сменил тему…

– Прости, – сказал я.

– Ничего. Это давно случилось. Я его даже не помню. Он был музыкантом, пианистом. Очень известным. Имел много поклонников. Поклонниц еще больше. Однажды какой-то ревнивый муж или жених натравил на него собаку. Трусливая тварь, шакал, не посмел убить сам. Отец возвращался после концерта. Поздно. Приехал на такси, встал возле подъезда покурить, а тут собака и набросилась. Видимо, специально тренировали убивать, сразу разорвала горло. Он до утра лежал… – Эмин замолчал, с трудом сглотнул. – Убийцу так и не нашли. И собаку не нашли.

Собака… горло… талантливый пианист… Мне тут же вспомнились слова старого недоделанного упыря Игнатьева: «Пойми, это только для людей всякая кровь одинакова. Вам и в голову не приходит, что каждый донор делится не просто водичкой с эритроцитами да лейкоцитами, а жизненной силой и судьбой… Мы пьянеем от энергии высшего человека».

Неужели и в этой истории без кровососов не обошлось? Хорошенькое совпадение.

– С тех пор меня берегут, как будто я не мужчина, а какая-то драгоценность, – с обидой и злостью сказал Эмин. – Еще бы, единственный наследник рода! У дяди Тагира одни дочери, у дяди Джамала вообще детей нет. Это при такой-то фамилии! Знаете, что она обозначает?

– Ума не приложу.

– Знаменосец! – гордо проговорил он. – А разве знамя трусам или слабым доверяли? Только героям. Мы – наследники великих воинов. Мои предки первыми шли на врага. Я хотел после школы в военное училище поступать, а меня сюда сослали. К коровам!

Он гневно всплеснул руками и добавил несколько слов по-азербайджански. Думаю, услышав их, мама-учительница совсем не обрадовалась бы.

Я подвинул к нему рюмку с коньяком.

– Не расстраивайся раньше времени. Сам не заметишь, как все образуется. В молодости всегда кажется, что если желаемое не получаешь прямо сейчас, то не получишь уже никогда. Или слишком поздно, когда оно станет ненужным.

– А на самом деле? – с детской надеждой на чудо спросил Эмин.

Я не стал его разочаровывать.

– На самом деле то, чего заслуживаешь, стороной не обойдет. Думаю, ты неспроста оказался единственным мужчиной в этом поколении Байрактаров. Это судьба, Эмин. Твое знамя где-то обязательно тебя ждет.

– Вы правда так считаете? – спросил он, блестя глазами.

– Само собой, – убежденно ответил я, хоть и понимал, что вся эта пафосная хрень про судьбу и знамена рождена исключительно коньячными парами. До чего же забористое пойло содержалось в плетеной бутыли! Если наладить его поставки президентским спичрайтерам и сценаристам патриотических фильмов, озолотишься в два счета.

Но, блин, как же теперь вести машину?..

* * *

Прохладный воздух, напитанный крепким силосным духом, быстро проветрил мне мозги, однако ехать в таком состоянии на дачу министра я все же не решился. Да нас, наверно, и не пустили бы к трупу высокородного жеребца. Поэтому отправились мы на летний выпас.

Полевая дорога вилась и раздваивалась, а то и растраивалась, но вовсе не оттого, что я был пьян. Просто местные водители считали: если на дороге возникает гигантская лужа или яма с грязью, преодолевать ее, рискуя засесть по самые ступицы, нет ни малейшей нужды. Гораздо легче объехать преграду стороной.

– Кстати, Эмин, а что за гости у твоего дяди? – поинтересовался я как бы между прочим. – Женщина вроде бы какая-то…

– Да, женщина. Красивая! Блондинка. – Он в восхищении прищелкнул языком. – С ней мужик. Они здесь уже вторую неделю. Дядя Джамал говорит, что они историки. Археологи. Ищут следы древней цивилизации. Я хотел побольше разузнать, но Тагир так на меня рявкнул, что сразу расхотелось. Сунешь, говорит, свою любопытную голову, сильно пожалеешь. Изобью, как чужого вообще. Не понимаю, что в этом такого?

И такого и этакого в этом могло быть сколько угодно. Знаю я этих археологов, которые ведут тайные дела с местными хозяевами земель. Вероятно, здесь и в самом деле имеются какие-нибудь курганы или городища. Только раскапывать их частным лицам строго запрещено. Потому что называются такие действия грабежом исторических захоронений.

– Боится, что ты начнешь к блондинке приставать, – сказал я с усмешкой. – Сам, поди, на нее залип.

– Конечно, залип. Видели бы вы, как он вокруг нее вьется. Как шмель над цветочком. – Эмин изобразил ладонями порхающие крылышки и рассмеялся. – Только зря. Она на него даже смотреть не хочет.

– Вот он и бесится, – подхватил я. – А как их зовут, знаешь?

– Нет. К женщине дядя Джамал при мне обращается мадемуазель, а дядя Тагир – красавица. Мужика оба зовут господин генерал.

– Археолога – генералом?

– Ну на самом деле это вроде такая шутка. Но уважают его точно как генерала.

Дорога взбегала на приземистую, длинную гору, поросшую у основания молодым березняком, а выше – лесом посерьезней. Немного в стороне от дороги из частокола елей торчала округлая замшелая вершина скалы, похожая на голову медведя. Темнело треугольное отверстие пещеры. Поодаль возвышалась еще одна каменюга, чуть ниже, зато двурогая. Мне показалось, что на макушке «медведя» кто-то стоит, но толком разглядеть человека не удалось. Впереди возникла жуткая промоина. Пока я ее объезжал, скалолаз исчез.

Когда машина оказалась на гребне горы, перед нами распахнулась великолепная панорама. Лесистые горные отроги широко уходили влево и вправо, точно обнимая бесконечные луга с прозрачными перелесками. Вилась блестящая змейка реки, параллельно ей была брошена цепочка небольших озер в оправах из камышей и рогоза. Примерно в километре от нас, на берегу изогнутого полумесяцем озерца виднелись строения летнего коровника. Длинные навесы с дощатыми фальш-стенами метра по полтора высотой, пара вагончиков на колесах, какие-то сараюшки. Сейчас загоны пустовали. Коровы паслись, а точнее сказать, дремали в тенечке под горой. Возле сонного стада бродили две лошади. Под седлами, но без всадников.

– Это пастухов кони, – пояснил Эмин. – Нет, ты только посмотри! Сами дрыхнут, а с коней даже уздечки не сняли. Реднеки уродские.

Судя по прорезавшемуся акценту, он здорово вспылил.

– Ого! Проснулась классовая ненависть к наемным работникам? – предположил я с иронией и пустил «УАЗ» накатом вниз.

– Зачем ненависть? Вот перед ними был Артемьич, тот классный. Только его уволили. Тагир выдумал, что он молоко ворует. Но ведь глупость это, понимаете, глупость! Он ничего не воровал. Наоборот. Одна корова часто убегала, так он красивый большой колокольчик из дома принес, на шею ей привязал. А эти пастухи какие-то гнилые. В глаза улыбаются, а чуть отвернешься, готовы кнутом по шее хлестнуть.

– Гнилые они или нет, но потолковать с ними придется. – Я покосился на сердитого Эмина и добавил твердо: – Причем без тебя.