Цвет моих крыльев - Екатерина Шашкова

– Ты чего? – удивился Глазастый, переводя взгляд с распаленной меня на свежеубиенное тело.

– Он первый начал! – буркнула я. – Я тут всю грязь собрала, а вы под крышей отсиживались. И вообще, у вас за убийство сажают? А если это была самооборона?

– Ладно, успокойся… – Флай приобнял меня за плечи и внимательно посмотрел в глаза. – Ты его знаешь?

– Первый раз вижу.

– Меч был его?

– Его.

– Тогда оставь оружие здесь, и пошли обратно. Даже если труп и найдут, то… Да кому он нужен, этот труп?! А вот клинок приметный.

– Ты что, не понимаешь? Я же человека убила!

– Понимаю я, понимаю. Потом поговорим. Меч только оставь.

Я вздохнула. Расставаться с клинком очень не хотелось. Легкий, удобный, когда еще удастся заполучить что-то подобное?

Но все же я наклонилась и вложила меч в безвольную руку. Даже пальцы вместе свела, будто бы так и должно быть.

А потом вдруг поняла, что выпрямиться уже не могу. От шеи до поясницы прокатилась обжигающая волна боли, словно кто-то невидимый, но безжалостный решил содрать с меня кожу. Дыхание перехватило, ноги подогнулись, и земля с ужасающей скоростью метнулась навстречу лицу.

– Марго! – Коллективный вскрик насквозь пробил виски и заметался в голове.

– В порядке… – выдохнула я одеревеневшими губами.

Но мне почему-то не поверили и до склепа несли на руках. А там бережно уложили на один из саркофагов и даже услужливо поплескали на лицо дождевой водичкой. Как будто до этого я была недостаточно мокрая.

Впрочем, через пару минут мне надоело изображать умирающего лебедя на каменном ложе (холодно же!), и я решительно привела тело в вертикальное положение. Две пары глаз тут же с любопытством воззрились на меня.

– Что там случилось? – деловито поинтересовался Флай.

– Где Рисса? – вспомнил о насущном Кьяло.

– Не имею ни малейшего понятия, – ответила я на второй вопрос.

– Да где же ее носит! – Берсерк со злостью ударил кулаком по крышке одного из саркофагов.

– Кто там? – незамедлительно вопросили из каменного ящика, и крышка начала медленно сдвигаться в сторону.

Кьяло поспешно перекрестился, я чертыхнулась, а Глазастый геройски отодвинул меня от гроба, прикрывая своим телом. А из саркофага, зевая и потягиваясь, вылезла наша потерявшаяся блондинка.

– Какого?.. – высказал общую мысль Флай, украдкой выдыхая.

– Ах, какого? Флайчик, миленький, отойди в сторону. Ты хороший мальчик, тебе незачем слушать все те слова, которые я сейчас скажу этому проклятому отпрыску великого рода. Маргошенька, и ты тоже отойди. Да, лучше подальше, ибо я страшна в гневе! И вообще, я еще спрошу с этого недотепы за все, в том числе и за то, что он приволок с собой вас, но сейчас… Кьяло, солнышко, какого лешего ты меня не послушался, когда я говорила, что мне и в академии будет неплохо? И где тебя носило все это время, я даже заснуть успела?! И вообще, чего вы все застыли, как мраморные статуи в эльфийском парке? Собираетесь возвращаться в родные пенаты или до утра будете здесь торчать? А то оно ведь не за горами! – С этими словами Рисса бодро спрыгнула в люк и зашагала по подтопленному подземному ходу. Даже светильник с собой прихватила.

– Слушай, Рис… Можно один вопрос? – крикнул ей вдогонку Флай, пока Кьяло отходил от гневной тирады своей телохранительницы.

– Ну? – донеслось из недр.

– А как ты в этом гробу-то оказалась?

– Просто это было самое сухое место на всем этом треклятом кладбище!

* * *

Четверка лошадей натужно тянула по размытой дороге черную карету. Колеса скрипели, крупные дождевые капли непрестанно стучали по крыше, а ветер порой задувал с такой силой, что норовил снести с козел двух скукожившихся под плащами мужчин. Один из них уже продрог насквозь и теперь постоянно чихал, второй же, несмотря на тряску и ненастье, даже умудрился задремать.

Те путники, что находились в карете, ехали с большим комфортом. Если, конечно, путешествие в такую погоду вообще можно было назвать комфортным. По крайней мере, отец Силько, старший инквизитор, находил такое времяпрепровождение просто ужасным. У него ныла спина, затекли ноги и как-то подозрительно постреливало в ухе – должно быть, надуло из окна.

Инквизитор поерзал, поудобнее устраивая на сиденье свой обширный зад, помянул недобрым словом Нечистого, пославшего грозу, и недовольно покосился на свою спутницу. А та, казалось, вообще не замечала тягот пути. Так и сидела всю дорогу: спина прямая, руки сложены на коленях, голова чуть опущена, плотный капюшон полностью скрывает лицо. Не женщина – статуя.

Если бы отцу Силько сказали, что сестра Анелла и в самом деле высечена из камня, он бы, пожалуй, поверил. А что? Перчатки на людях не снимает, лицо прячет. Говорят, это потому, что обет какой-то дала. А что может быть проще, чем все свалить на обет? Сама-то она небось правду никому не скажет. От такой никогда слова не дождешься!

Инквизитор нахмурился, пытаясь вспомнить, говорила ли она вообще при нем хоть что-нибудь… По всему выходило, что нет. Как же тогда с этой каменной девой общаться? Впрочем, какое уж тут общение! С такой даже о погоде не поговоришь, об урожае винограда не поспоришь…

Настроение у священника совсем испортилось.

И зачем ее вообще к нему приставили? Задание-то инквизитор получил простенькое – съездить в Таин, в военную академию, и посмотреть, что там случилось. Ну, людей поспрашивать для приличия, порыскать. И ничего не найти. В любом случае не найти, в таких местах находить не положено. Только доложить куда следует. Всего-то!

Он и в дорогу уже собрался, а тут вдруг как снег на голову: «Сестра Анелла с тобой поедет». И все. Нет бы объяснить, зачем?! И кто она вообще такая? А то появилась неделю назад неизвестно откуда… С отцом-настоятелем все долгие разговоры разводила… Вот и договорилась!

Нет, польза от нее есть, конечно. Сразу карету выделили, бутыль вина хорошего в багаж добавили. А все же неспокойно на душе. А ну как сестра за ним шпионить приставлена? Доложит потом, факты подтасует – и прости-прощай жизнь смиренного служителя Господа, отца Силько.

Инквизитор поежился… И тут капюшон, скрывающий лицо монахини, легонько качнулся:

– Вели остановить карету.

Ишь ты! Значит, умеет говорить-то! И голос такой приятный. Глубокий, бархатистый…

Священник так удивился, даже не сразу сообразил, что от него требуется. Зато когда понял, мигом подскочил с сиденья, высунулся из кареты почти по пояс и не крикнул, а гаркнул:

– Стойте! Остановите!

– Стоять! – подхватил его вопль один из тех, кто сидел на козлах. – Тпру-у-у! А-а-апчхи! Стоять, клячи дохлые!

Лошади, к слову сказать, на кляч вовсе не походили. Крупные, холеные. Но встали как миленькие.