Дом Цепей - Стивен Эриксон

Не выпало, по большому счёту, ничего, что могло бы сейчас вернуться — тёплыми, успокоительными, обнадёживающими воспоминаниями.

Тавор расчленила их семью. И Фелисин выпали ужасы рабства на рудниках.

Но кровь — это цепь, которая не может разбиться.

Тавор была уже в двадцати шагах. Обнажала свой отатараловый меч.

И хоть мы уходим из родимого дома, он никогда не уходит от нас.

Ша’ик чувствовала вес собственного клинка — такой, что запястье ныло. Она и не помнила, как обнажила его.

За сеткой и прорезями забрала Тавор подходила всё ближе — мерно, ни быстрей, ни медленней, чем проделала весь остальной путь.

Не догонишь. Не отстанешь. Как же иначе? Нас ведь разделяют одни и те же годы. Цепь никогда не натянется. Никогда не провиснет. Длина её предписана раз и навсегда. Но вес её… о, вес меняется.

Она была гибкой, ловкой, болезненно экономной в движениях. В этот миг она — само совершенство.

Но для меня кровь тяжела. Так тяжела.

И Фелисин попыталась поднять её — эту внезапную, ошеломительную тяжесть. Попыталась поднять руки — не думая, как это движение может воспринять…

Тавор, всё в порядке…

Оглушительный звон, который отозвался в правой руке, и невыносимая тяжесть клинка вдруг исчезла.

Затем что-то ударило её в грудь — точно холодный огонь пронзил тело — а потом что-то потянуло её назад, будто кто-то сзади ухватился за её кольчугу и дёрнул. Она поняла, что это остриё. Остриё меча Тавор, пробившего поддоспешник на спине.

Фелисин опустила взгляд, увидела кроваво-ржавый клинок, пробивший её насквозь.

Ноги подкосились, и меч тоже подался вниз под её весом.

Но она не съехала по клинку.

Её тело задержалось на нём, выпуская лезвие лишь совсем маленькими рывками, оседая на землю.

В прорезь забрала она смотрела на сестру — силуэт по другую сторону сетки чёрного железа, которая навалилась на глаза, щекотала ресницы.

Эта фигура подступила ближе. И поставила сапог ей на грудь, — тяжесть, которая вдруг показалась вечной, — а затем выдернула свой меч.

Кровь.

Конечно. Так можно разбить неразрывную цепь.

Умереть.

Я просто хотела понять, Тавор, почему ты это сделала. И почему ты меня не любила, хотя я-то тебя любила. Я… наверное, я всегда хотела это понять.

Сапог на груди исчез. Но она всё равно чувствовала его вес.

Такая… тяжесть…

Ох, мама, если бы ты нас сейчас увидела.

Карса Орлонг резко вытянул руку, подхватил Леомана прежде, чем тот упал, и подтащил поближе.

— Слушай меня, друг. Она мертва. Забирай свои племена и уходите отсюда.

Леоман провёл ладонью по глазам. Затем выпрямился.

— Да, мертва. Прости, Тоблакай. Не в том дело. Она… — Его лицо перекосилось. — …она не умела драться!

— Верно. А теперь она мертва, а с ней — богиня Вихря. Всё кончено, друг. Мы проиграли.

— Ты даже не знаешь, насколько… — простонал Леоман и отодвинулся.

В долине внизу адъюнкт неотрывно смотрела на труп Ша’ик. Обе армии на холмах сковало молчание. Карса нахмурился:

— Малазанцы не ликуют.

— Да, — прорычал Леоман, поворачиваясь к Кораббу, который ждал с конями поодаль. — Ненавидят эту сучку, наверное. Мы поскачем в И’Гхатан, Тоблакай…

— Без меня, — буркнул Карса.

Его друг замер, затем кивнул, не оборачиваясь, и вскочил в седло. Принял поводья у Корабба, потом взглянул на Тоблакая.

— Береги себя, друг мой.

— И ты — себя, Леоман Кистень.

— Если Л’орик вернётся, скажи ему… — Леоман замолк, затем пожал плечами. — Позаботься о нём, если ему потребуется помощь.

— Хорошо, но не думаю, что мы снова его увидим.

Леоман кивнул. Затем сказал Кораббу:

— Передай вождям: пусть расходятся со своими племенами. Прочь из Рараку — и чем скорей, чем лучше…

— Прочь из Священной пустыни, Леоман? — переспросил Корабб.

— Ты что, оглох? Неважно. Да. Прочь. Догонишь меня на западной дороге — старинной, что идёт прямо.

Корабб отдал честь, затем развернул коня и поскакал прочь.

— И ты тоже, Тоблакай. Уходи из Рараку…

— Уйду, — ответил Карса, — когда всё закончу, Леоман. Теперь езжай — офицеры уже скачут к адъюнкту. Скоро начнут наступление…

— Ну и глупцы, если начнут, — сплюнул Леоман.

Карса смотрел вслед другу. Затем подошёл к своему коню. Теблор устал. Раны болели. Но ещё не все дела были закончены, и нужно было ими заняться.

И урид запрыгнул на спину Погрому.

Лостара спускалась по склону, под ногами хрустела выжженная земля. Рядом топал Жемчуг, тяжело дыша под весом безвольного тела Корболо Дома.

Тавор по-прежнему стояла на равнине, одна, в нескольких шагах от тела Ша’ик. Адъюнкт пристально смотрела на окопы «Живодёров» и одинокий потрёпанный штандарт, который возвышался над центральным скатом.

Штандарт, который не имел права быть здесь. Вообще не имел права существовать.

Штандарт Колтейна — крылья Вороньего клана.

Лостара гадала, кто его поднял, откуда он вообще взялся, — но затем решила, что даже не хочет этого знать. Одного нельзя было отрицать. Они все мертвы. «Живодёры». Все. И адъюнкту не пришлось даже пальцем пошевелить, чтобы этого добиться.

Лостара ощутила собственный страх и нахмурилась. Снова и снова бежать от мыслей — слишком горьких от иронии. Дорога к долине оказалась кошмарной; Куральд Эмурланн поглотил весь оазис, тени бились с призраками, а немолчная песнь вздымалась и опадала с такой силой, что даже Лостара почувствовала, если и не услышала её. Песнь, которая по-прежнему взвивалась всё выше, крещендо.

Но у истоков… всего лежал простой, жестокий факт.

Они опоздали.

Успели только увидеть, как Тавор выбила оружие из рук Ша’ик, а затем пронзила мечом… ну, говори же, Лостара Йил, проклятая трусиха! Говори! Свою сестру. Вот. Так. И мы это видели.

Она не могла себя заставить посмотреть на Жемчуга, что-то сказать. Коготь тоже молчал.

Мы теперь связаны с ним. Я этого не просила. И не хочу. Но это навсегда. Ох, Королева Грёз, прости меня…

Они уже подошли так близко, что видели лицо Тавор под шлемом. С суровым — почти злым — выражением адъюнкт следила за их приближением.