Богатыристика Кости Жихарева - Михаил Успенский

Начать придется издалека – так ведь и дорога впереди немалая.

…Мальчикам из первобытного племени паспортов не вручали. Чтобы перейти в категорию взрослых охотников и воинов, нужно было преодолеть суровейшие испытания. От одного перечисления этих мук любая ювенальная юстиция грохнулась бы в обморок и никогда уже не пришла в сознание.

Их пугали во мраке пещер дикими воплями и страшными масками.

Их пытали раскаленными угольями и укусами мерзких насекомых.

Их подвешивали за крючья, проходящие сквозь кожу, и оставляли так висеть до утра.

Их тела резали каменными лезвиями, так что навечно оставались шрамы. Шрамы и татуировки (тоже еще то удовольствие!) служили в те времена удостоверением личности.

При этом полагалось не орать, не плакать, не жаловаться, иначе позор на всю оставшуюся жизнь.

Конечно, у каждого племени были свои обычаи – в джунглях одни, в тундре другие, но испытания проходили все.

Это называлось инициацией. Или обрядом перехода.

Инициация изменяла в жизни подростка буквально все, часто даже настоящее имя ему давали только после таких зверских экзаменов.

А потом юношей выгоняли из племени, чтобы жили отдельно ото всех в особой хижине или доме.

Дом этот обычно размещался на границе охотничьих владений племени – например, у реки, служившей рубежом. Так что посылали парнишек, по сути, в пограничный дозор. Чтобы ни одна нога презренного Голубого Песца не ступила на священную землю народа Фиолетовой Черепахи.

Назначали им старшего – обычно того, кто прошел через испытания в минувшем году. Его слово было законом.

И навещать ребят было нельзя – ни отцу, ни матери, ни сестре, ни тем более девушкам. Особенно девушкам – ведь передерутся наши курсанты!

Никаких маминых шанежек да подорожничков тоже не полагалось – еду и огонь предстояло теперь добывать самостоятельно. Оружие и снасти изготовить из подручных матерьялов.

Отныне каждый отвечал сам за себя и за товарищей.

Еду и оружие, правда, можно было и украсть – но только у соседей за рекой. И ни в коем случае не попасться, иначе будут дипломатические осложнения.

А за рекой в подобном доме обитали их ровесники – в том же качестве и по сходным законам. Так что получалось что-то вроде ролевой или военной игры. Иногда с реальными жертвами.

Отголоски древних обычаев дожили и до наших дней – в армии и особенно в тюрьме: например, татуировки, могущие все рассказать об их владельце, «прописка» в камере…

…Сказку Пушкина о мертвой царевне и семи богатырях знает каждый. Но далеко не каждый задумывается, почему эти витязи, лихие взрослые вояки, живут «средь зеленыя дубравы», предоставленные сами себе, а не служат, к примеру, в здешней городской страже или в армии. Чем они вообще занимаются?

Перед утренней зарею

Братья дружною толпою

Выезжают погулять,

Серых уток пострелять,

Руку правую потешить,

Сорочина в поле спешить,

Иль башку с широких плеч

У татарина отсечь,

Или вытравить из леса

Пятигорского черкеса.

«Сказка – ложь, да в ней намек»! Память о древнем обычае инициации сохранилась у потомков – правда, в искаженном виде. Семь богатырей – это те же самые мальчишки-иницианты, отбывающие пограничную повинность в доме, куда не допускаются женщины (царевна-то живет у них «без всякой славы», то есть тайно). Стреляют они серых уток ради пропитания, а чужаков гоняют, потому что у них такое задание.

Но вот «пятигорского черкеса» веселый Александр Сергеевич вставил из озорства – Кавказская война была уже тогда самой что ни на есть современной. Получился анахронизм. Живи поэт в наше время, он мог бы сочинить что-то вроде

…Иль мочить в тиши сортира

Полевого командира.

И уж, конечно, незаконное проживание прекрасной царевны должно было иметь последствия – и в жизни, и в сказке. Как событие чрезвычайное.

Вот так пограничная хибара для мужающих отроков постепенно и превратилась в эту самую богатырскую заставу…

А в европейской сказке про Белоснежку, между прочим, выродилась она в рабочую общагу семи гномов! Так им и надо!

…Кабы жили на заставе богАтыри,

Недалеко от города – за двенадцать верст,

Жили они да тут пятнадцать лет.

Тридцать-то их было да со богАтырем;

Не видали ни конного, ни пешего,

Ни прохожего они тут, ни проезжего,

Ни серый волк тут не прорыскивал,

Ни ясен сокол не пролетывал,

Ни нерусский богатырь не проезживал.

Во как наши-то всех запугали! Пятнадцать лет живой души вокруг не было!

На самом-то деле богатырская застава держала под контролем дорогу на стольный град. Ездили и ходили, конечно, по дороге разные люди, но миновать заставу не имели права. Иначе на чужаков обрушивался богатырский гнев:

– Вор, собака, нахвальщина!

Зачем нашу заставу проезжаешь —

Атаману Илье Муромцу не бьешь челом?

Податаману Добрыне Никитичу?

Есаулу Алеше в казну не кладешь

На всю нашу братию наборную?

Что-то знакомое, не правда ли?

Застава была и пограничным пунктом, и таможней, а в случае чего – и передовым заслоном. И стольному граду приходилось эту заставу кормить, иначе она только самоснабжением и занималась бы.

Заставой же именовался конный патруль – групповой портрет такого патруля мы видим на известной картине Василия Васнецова. Причем с точки зрения нарушителя границы…

Так что правильно Костя думал – напоминала она военный городок. Со всеми необходимыми хозяйственными службами.

В чем учащемуся Жихареву еще предстояло с прискорбием убедиться.