Дядя самых честных правил 3 - Александр Горбов

—Хотел, по глазам вижу,— Оболенский пьяно хихикнул.— Все хотят сбежать, когда мы приезжаем.

Он взял бутылку и попытался налить себе ещё. Увы, по столу разлилось больше, чем попало в стакан. Эк его развезло, болезного, наверняка здешнее пойло жуткая дрянь, не зря мне его вкус не понравился.

—Да-с, хотят убежать, а не могут. И ты бы, Константин П-платоныч не смог. Вон, видишь того, что с усами?

Пальцем он указал на одного из солдат — самого хмурого, с длинным тонким носом и пышными рыжими усами.

—Видишь? Эт наш унэ… уня… унюкум, во! Думаешь, самый обычный? Не-а! У него особый Талант, редкостный. Ежели захочет, он всю эту магию в бараний рог скрутит.

Покачнувшись, Оболенский руками изобразил, будто выжимает мокрую тряпку.

—Если бы ты попытался напасть или убежать, он бы всю поместью ка-а-а-ак накрыл, ка-а-ак магию придавил, и всё. Никто бы даже не пикнул. Мы бы тебя под белы рученьки да сразу в цепи.

Оболенский снова захихикал и потряс головой.

—Тогда бы ты точно в Сибирь поехал, даже без разбирательств. Побежал — значит, есть на тебе грехи,— он погрозил мне пальцем,— без суда можно ссылать. Матушка-императрица разрешила, да.

—А раз не побежал?

—Ну-у-у-у,— он неопределённо покрутил ладонью,— начальство решит. Ты, главное, не боись. Если бы тебя подозревали в чём, бумагу бы выписали «доставить с надзором». А в твоей просто «доставить». Я так думаю, начальство поговорить с тобой хочет. Может, ты знаешь чего или умеешь особое. Умеешь? Чувствую, что умеешь! Вон глаза какие хитрые.

На стул рядом со мной запрыгнул вернувшийся Мурзилка. Морда кота была испачкана чем-то тёмным, и он принялся усиленно вылизываться.

—Вот!— Оболенский поднял палец к потолку.— И кот у тебя правильный, боевой! Нам тоже на службу таких котов надо. Чтобы преступника цап когтями и держит. Коты маленькие, в любое окно пролезут. Под мундиром принести можно. А то собаки боятся магии, не хотят всяких… Ик! Всяких… Ик!

На секунд-ротмистра напала икота, заставлявшая его подпрыгивать на месте. Он хотел ещё порассуждать насчёт котов для Тайной канцелярии, но сбивался после каждого слова.

—Милостивые господа.— К нашему столику подошёл хозяин трактира.— Позвольте вас побеспокоить.

Я махнул рукой, разрешая ему говорить.

—Ваше благородие, прошу меня покорно простить, но ваш, если можно так сказать, кот…

—Что мой кот?

—Он в некотором роде изволил выходить во двор, и случилась некоторая баталия.

Оболенский резко перестал икать и уставился на хозяина трактира.

—Да-с, ваше благородие. Ваш, как я говорил, кот напал на моих собак. Прямо зверем на них кинулся, стал драть, аж шерсть клоками летела.

Мурзилка, внимательно прислушивавшийся к разговору, ощерил пасть. Будто специально показывал острые клыки.

—Ваше благородие, три хвоста отгрыз, одной собачке чуть лапу не оторвал. Как же я без собачек-то? Трактиру без собак никак нельзя. А котик ваш прямо зверствовал не по чину, убытки причинил. Возместить бы надобно…

Уронив стул, Оболенский вскочил и заорал на хозяина трактира:

—Что?! Кот тебе собак подрал? Значит, дурные собаки были, раз такой мелкий зверь их покалечил! Негодные собаки! Да как ты, смерд, вообще вздумал денег просить? И у кого?! У дворян деньги вымогаешь? Может, это ты сам своих собак топором порубил, чтобы копейку с приезжих слупить? А?! Ну-ка, отвечай — злоумышлял против дворянства? Против матушки-императрицы мятеж задумал? Я вот сейчас тебя в кандалы!

Секунд-ротмистр потянулся к шпаге, стоявшей возле стены. Но пошатнулся, уронил и шпагу и бутылку со стола, да и сам чуть не упал, с трудом сохранив равновесие.

Солдаты, услышав шум, подбежали и окружили нас плотным кольцом. Двое подхватили Оболенского под руки, а третий подобрал шпагу.

—Ваше благородие, вам отдохнуть надобно. Идёмте, от греха подальше.

Оставшиеся оттеснили хозяина трактира в сторону, и оттуда послышалась пара глухих ударов.

—Нет,— раздался сдавленный стон,— ошибся, господа. По недомыслию хулу возвёл.

Толпа вокруг стола быстро испарилась. Хозяин сбежал, Оболенского отвели в комнату на втором этаже, а солдаты вернулись в свой угол к недопитым штофам.

Около меня остался только один человек — тот самый усач.

—Разрешите,— он указал на стул, где ранее сидел секунд-ротмистр,— ваше благородие.

Последние слова он сказал таким тоном, что у меня не осталось сомнений.

—Вы ведь дворянин, сударь.

Усач сел и пожал плечами.

—Это не имеет значения, Константин Платонович.

Он понюхал стакан, из которого пил Оболенский, и скривился.

—Надеюсь, вы не пили эту гадость? Нет? Ну, и правильно, здесь ничего путного подать не могут.

Вытащив платок, он брезгливо вытер пальцы после стакана.