Змея - Анджей Сапковский

Жаждал хотя бы еще раз увидеть руку с золотыми ногтями.

* * *

Двадцатого мая, в воскресенье, поднялся ветер. Это не был знаменитый «афганец», далеко ему было до «афганца», страшного бурана, который поднимал и нес не только песок, но и крупный гравий и даже небольшие камни. Который валил с ног сильных мужчин на горных хребтах и приводил к тому, что небо становилось темнее земли. Но и этот более слабый ветер утомлял, изматывал и подавлял всякую активность. И очень скоро привел к тому, что на «Соловье» и вокруг него жизнь во всех ее военных проявлениях замерла. Не происходило ничего. Воцарилась скука, безделье и праздность, одним словом то, что в армии принято называть жаргонным словом кайф.

Кайфу предавался весь личный состав заставы, за исключением весьма недовольных судьбой дневальных и часовых. Способы кайфовать были разными. Одни спали; все время, почти беспрерывно, погружались в спячку, похожую на зимнюю, и как в зимней спячке аккумулировали энергию на будущее. Другие пили. Или курили гаш и чарс.

Алкоголь на позиции был роскошью, и как любая роскошь редким и трудно доступным. Водитель Картер, ясное дело, был с состоянии привезти самогон, да что там, даже казенную водку или спирт, но желал за это вознаграждения, которое значительно превосходило возможности солдата, получающего восемь чеков в месяц. А гнать брагу в солдатских условиях было тяжело. Оставалась кишмишовка. Самогонка из сушеных плодов, в основном изюма, которую покупали у местного населения разлитую в полиэтиленовые мешочки. Пойло было преотвратнейшее, со вкусом разболтанного в прокисшем компоте говна с примесью шампуня для волос, аммиака и электролита из аккумулятора. Не каждый мог это проглотить. А из тех, что смогли, очень многие потом сильно сожалели, ужасно страдая в ротном сортире. Но были и любители, которые кишмишовку ценили, пили, как только подворачивался случай, и клялись, что будут гнать ее даже на гражданке. Гашиш, он же гаш, и марихуана, она же анаша или чарс, были повсеместно доступны и дешевы. Каждый взрослый житель Афганистана выращивал это ароматическое растение и перерабатывал его, а каждый несовершеннолетний житель Афганистана им торговал. Дань, которую часовые на КПП взимали с контролируемых афганских автобусов, платилась главным образом гашом и чарсом. Курило траву большинство солдат, когда ветер стихал, конопляный дым окутывал блокпосты и стелился по траншеям.

Скуку кайфа убивали также разговоры. В разных группах, на разные темы. На «Горыныче» регулярно собиралась группа фанатиков спорта, а конкретнее — хоккея на льду. Все, как один, из Москвы, а поэтому стандартно поделены на соперничающие группировки болельщиков ЦСКА, «Динамо» и «Спартака». Происходили споры о том, кто лучше. «Никто, — разрывался Валера Белых, фан и приверженец ЦСКА, — никто и никогда не сравняется с такими профессионалами, как Рагулин, Фетисов, блядь, Ларионов, Касатонов или незабвенной памяти Харламов». «Да что вы говорите! — протестовали Эдвардас Козлаускас и Федя Сметанников, новый из пополнения, оба яростные сторонники „Динамо“. — Лучше всех Голиков и Мальцев, а кто думает иначе, тот просто блядь». «Да прямо уж! — наносил контрудар сержант Гущин, болельщик „Спартака“. — Нет лучше нападающих, чем Якушев, Тюменин и Капустин, а „Спартак“, вспомните, блядь, мои слова, еще выиграет первенство СССР». «Волосы у меня вырастут», — орал Валера, обстоятельно объясняя и демонстрируя, где они у него вырастут. Споры продолжались обычно от часа до полутора, после чего фаны клубов соглашались и объединялись в общем выводе. Самая лучшая, мастерская и непобедимая — это сборная СССР, объединяющая все самое ценное и лучшее из разных клубов. Единогласно и бурно заявлялось, что сборная вздрючит любого противника, без разницы, будь то сраные шведы или канадские бандюги из профессиональной лиги НХЛ, кто станет у нас на пути, тот, ёб его мать, будет собирать зубы по льду. «Скоро продажные чехи в этом убедятся, — грозились Валера и Гущин, — гребаных чехов-дубчековцев[60]следует крепко вжарить, уж они-то знают за что».

Лица бойцов начинали светлеть и лучиться, глаза зажигались воодушевленным блеском, пылали, как у святых на церковных иконах. Они становились глазами победителей, глазами людей, которых никто не в силах одолеть. Потому что, если бы, ах, если бы всё в этом мире можно было решать на хоккейном поле, в трех периодах, клюшкой и шайбой, то не только канадских профессионалов из НХЛ, не только вероломных антисоциалистических чехов, но и весь мир, да что там, даже душманов из Панджшера, Герата и Кандагара крепко и сокрушительно трахнула бы хоккейная сборная СССР, а в ее составе Рагулин, Фетисов, Касатонов, а также, блядь, Капустин, Голиков и Мальцев.

Благами кайфа пользовались не только солдаты. В КПП на «Муромце», в помещении, называемом кают-компанией, учредился своего рода дискуссионный клуб. В дискуссиях принимали участие узкий круг командования, то есть Бармалей, Якорь, а также Леварт, если только он не был в это время в яру у змеи. В этот кружок был принят также и Ломоносов, который хоть и был всего лишь младшим сержантом, однако получил признание на основании образования, которое определенно имел выше всех.

Поначалу Леварт как огня избегал каких-либо разговоров или даже намеков, способных раскрыть его мировоззрение. В конце концов они находились в ОКСВ, ОКСВ был частью Советской Армии, а Советская Армия была вооруженной ветвью Советского Союза. Как правило, это означало, что содержание любого разговора тут же будет известно КГБ, ибо тут же будет донесено. Ситуацию изменило высказывание, которое как-то раз позволил себе Бармалей. Ветер в тот день доставал особенно сильно, сметал со склонов пыльные бури, колол песком лица. Бармалей ворчал, ворчал, пока, наконец, не выдержал.

— У меня песок за воротником, — заявил он сердито. — У меня песок в ушах. У меня песок в зубах и был в жратве. У меня песок в подштанниках. У меня песок даже в жопе. Паршивая страна, паршивая сраная война. Ничего не скажешь, въебал нас в эти пески Леонид Ильич, пусть земля ему будет пухом.

— Благодарить стоит скорее Юрия Владимировича, — недолго мешкал с комментарием Ломоносов. — Потому что это Андропов, а не Брежнев принял решение о введении войск. Андропов, а вместе с ним Устинов и Громыко. Чтоб земля им была пухом, желало очень много людей, с положительным, видать, результатом, потому что весь триумвират уже на том свете. Что нашу ситуацию скорее не меняет. Говоря «нашу», я имею в виду нас четверых, заставу, полк и весь Ограниченный Контингент.

— А о каких изменения речь? — подключился Якорь, Яков Львович Авербах. — Что бы ты хотел изменить? Мы вошли в Афганистан с определенной целью, выйдем, когда этой цели достигнем.

— Собственно эта цель меня больше всего и беспокоит, — спокойно ответил Ломоносов. — Достижима ли она? А если да, то какой ценой?

— Речи об интернациональном долге, как я погляжу, тебя не слишком убеждают.