Хадамаха, Брат Медведя - Илона Волынская

– Это точно! – снова зашелся Хадамаха.

– И детей бы вовсе других народила! – привставая на цыпочки, так что согнувшийся от смеха Хадамаха едва не шарахнулся физиономией об его шлем, выпалил Пыу. – Может, не таких здоровых, зато поумнее! Слыхал, вон, как я дело-то об убийстве чукчей раскрутил – не выходя из караулки! – И, видя искреннее недоумение на лице Хадамахи, обиженно пояснил: – Ну насчет яда-то – кто догадался?!

– Да-а? – все еще пофыркивая от смеха, выдавил Хадамаха. – И отравителя уж сыскал?

– Ты меня не подковыривай! – наскакивая на него, как разозленный вороненок, выпалил Пыу. – Найдется отравитель! Вот только с караула сменюсь, по улицам пройдусь, отравителя и сыщу! Потому как я настоящий стражник! А ты… Игрок ты, может, и хороший, однако какой из тебя стражник? Разве ж стражнику сила нужна? Ум нужен, соображение! Настоящий стражник должен только взглянуть на человека и все враз про него понять! – Пыу завертел головой, выискивая что-то, глаза его радостно блеснули, он ухватил Хадамаху за рукав и поволок, повиснув на нем, как мелкая ездовая шавка на забредшем к людскому жилью медведе. – Вот сейчас мы и проверим, сколько его у тебя – соображения! Ведь ты ж тупой! Вот гляди, ты, гора мяса… Да не туда – троицу при оленях видишь?

Не увидеть троицу при оленях было невозможно – Пыу подтащил его вплотную к топчущимся у самого въезда в город ребятам на двух оленях – мальчишка и девчонка верхами и еще один парень, держащийся за олений повод…

Совсем молодые ребята, никак не старше самого Хадамахи, Дней по тринадцать каждому. Вид этих троих вызывал невольное сочувствие – видно, в дороге им досталось. Девчонка, не такая красивая, конечно, как мама, но все едино симпатичная, по самую макушку закутанная в тряпки, будто ее настоящая одежда в лохмы изорвалась в пути и ей собрали по вьюкам, что нашлось. Устала и боится – не за себя. Хадамаха перевел глаза на сидящего в соседнем седле мальчишку. Подтянутый, не слабый – старая меховая безрукавка открывала бугры мускулов на руках, смуглым скуластым лицом неуловимо похож на их тысяцкого. В седле держится неуверенно, будто что-то мешает ему. Нос Хадамахи пощекотал терпкий аромат целебных трав и пробивающийся сквозь него запах крови – наверняка ранен, и рана нехорошая, какая-то гадость в ней, даже пахла она зловещей, мерзкой чернотой и почему-то проточной водой. По третьему парню, тощему, как десять Дней не кормленному, что вел в поводу оленя скуластого, Хадамаха лишь небрежно скользнул взглядом – ничего особенного, хант-ман как хант-ман, каких тут, в Югрской земле, тысячи. Головой вертит да лыбится, небось впервые в город из своего пауля выбрался.

Выглядят все трое хоть и потрепанно, а все ж на беженцев не похожи – олени уставшие, но гладкие, холеные, и тюки у седел добротные. В одном Хадамаха наметанным глазом просек длинное тело укутанного в тряпки меча. Интере-есно… А в другом явно болталось что-то округлое, вроде яйца, тяжелое и, похоже, – железное! Это ж сколько такая штука стоить должна, особливо сейчас, когда в отрезанной мэнквами от остального Сивира Югрской земле цены на железо неуклонно ползли вверх? Однако на купцов троица ребят тоже мало походила – не встречал Хадамаха еще таких молодых купцов, и не одной же спрятанной железякой они торговать наладились? Ежели не беженцы и не купцы – кто они и зачем явились?

– Вот погляди на этих ребят и скажи – кто они такие и зачем явились, – словно подслушав его мысли, строго вопросил Пыу. – И можно ли их в город впускать – не натворят ли чего?

Хадамаха неопределенно дернул плечом – как всегда, когда не знал или не хотел отвечать – и невольно сильно потянул носом воздух. Возникшая невесть откуда, будто раньше она пряталась, смесь невероятных, оглушительных запахов нахлынула на него, заставив парня чуть не взвыть от кипящего, как вода в котле, ужаса. Эти трое пахли так жутко и завораживающе, что Хадамаха просто захлебывался. От девчонки несло Голубым огнем – его характерной едкой вонью, да такой силы, какой он не унюхивал ни от одной из жриц. Наверное, так могла пахнуть Снежная Королева или одна из верховных, сила которых к Огню, как говаривали, превышала даже мощь властительницы Сивира. А может, и они не дотянули бы – мальчишке казалось, он сунул нос в Голубой костер высотой до нижних небес!

Девчонкин запах переплетался с тянущейся от скуластого мальчишки струйкой – ароматом плавящегося металла, раскаленного горна и снова Огня! Только не Голубого! Хадамахе показалось, что он снова слышит завывание Рыжего пламени, рушащегося с небес ему на голову! Но хуже всего пахло от хант-мана! Темный, зловещий запах, невольно заставляющий вспомнить байки Пыу о разверзающейся земле и лезущих из-под нее подземных чудищах-авахи и ведьмах-албасы, служанках Эрлика, повелителя Нижнего мира. Запах, до рези в глазах и щекотки в носу похожий на тот, что стоял над телами убитых чукчей! А потом Хадамаха увидел тени.

Черная тень шамана в увенчанной медвежьей головой шапке – но ведь шаманы не носят медвежьих шапок, а только птичьи, с перьями, да еще с оленьими рогами! – протянулась из-под ног тощего хант-мана, ложась поперек плотно утрамбованной снеговой дороги. И была в этой тени такая сокрушительная мощь, что Хадамаха враз понял – в словах этого шамана не то что он, даже его отец не посмел бы усомниться! Раскатываясь, будто тканная из черной шерсти дорожка, из-под ног скуластого выметнулась вторая тень – кузнеца с молотом в одной руке и мечом в другой. А у самых пяток симпатичной девчонки, то вытягиваясь в серую ленту, то сжимаясь, шевелилась третья тень – патлатой твари с извивающимся, как змея, длинным языком и когтями, каким и Хадамахины родичи Мапа могли позавидовать. На сером кругу призрачного лица тени пылали синие треугольники глаз!

А олени, олени-то – олени теней не отбрасывали вовсе! Зато Хадамаха увидел свою тень – медведь, громадный, наверное, как сам дух-хозяин тайги Дуэнте, неторопливо ворочаясь, выбрался из-под его ног и встал на дыбы, широко раскинув когтистые лапы. То ли намереваясь обнять три другие тени, то ли задавить их к маме Умай-земле!

Назад! – беззвучно прошептал мальчишка, чувствуя, как капля горячего пота сползает по стремительно покрывающемуся жесткой шерстью хребту. Назад, я сказал! – И он мысленно вцепился в загривок вырастающего медведя обеими руками, как хватал порой разбушевавшегося брата. Привычная, как застарелая болезнь, кровавая ярость выметнулась из нутра, облизала мозг, замельтешила перед глазами красными пятнами…

– Ну, чего примолк? – раздался где-то под ухом (до уха-то он не доставал!) насмешливый голос Пыу. – Так можно пропускать?

– Никак нельзя, – пытаясь сглотнуть будто пожаром высушенную слюну, прохрипел Хадамаха. – Беспокойства от них будет много… – отлично понимая, что говорит не то и не так, пробормотал он и чуть не застонал в досаде на собственную глупость. Ох и слово-то нашел! От Огненного потопа чэк-ная тем, кто в нем горит, тоже… беспокойство! А эти трое, сдается, похуже чэк-ная будут!

– Вот и видно, что ничего не понимаешь ты! – послышался торжествующий голос Пыу, и мальчишка понял, насколько не те слова он на самом деле выбрал!

Забыл, с кем говорит! Да посоветуй он Пыу не есть лягушек из болота – у того б давно зеленые лапки изо рта торчали! Тщедушный стражник аж подпрыгивал, глядя на троицу ребят, как на долгожданных родичей.