Оловянная принцесса - Филип Пулман

— Во вторник похороны, — сказала Аделаида. — Потом двухнедельный траур, потом коронация. Как справиться со всем этим? Графиня подсказывает мне, что делать, куда идти и как повернуться, и я все делаю, как она говорит. Но разобраться с политикой — это посложнее…

— Ну и что? — спросил Джим. — Предоставь это королю. Политика — мужское дело.

Он сказал это, чтобы спровоцировать ее, но ответила ему Бекки.

— Не будь придурком, — с натугой просипела она. — Его величество во всем полагается на Аделаиду, разве ты этого не видишь? Король Вильгельм никогда не допускал его к государственным документам. Он же кронпринцем был не больше месяца, не забывай об этом. Да он ничего в этом не смыслит, а когда ему начнут давать разные советы, у него точно голова кругом пойдет. Аделаида должна стать его лучшим советником. Ей он верит. Следовательно, она должна знать, какие советы давать. А тебе следует разобраться в этой ситуации и помочь ей.

Тут ее голос сорвался окончательно.

— Видишь? — сказала ее величество. — Кто-то должен взять верх — либо Германия, либо Австро-Венгрия. Если они не договорятся» будет война, а если все-таки договорятся, то война все равно будет, потому что проигравший оспорит решение. А еще этот жуткий убийца где-то рядом. Так что же, черт возьми, со всем этим делать, Джим?

Он почесал в затылке. Потом сказал:

— Я бы спросил Дэна Голдберга и догадываюсь, что бы он ответил. Он бы сказал: завладей доверием народа. Показывайся как можно чаще. Они еще не знают тебя, они не уверены в способностях Рудольфа… то есть его величества. Я уверен, тебя полюбят, но ты должна дать им шанс полюбить себя. И тогда, если начнется схватка, они поддержат тебя, и это склонит чашу весов в твою сторону.

Он остановился и мрачно взглянул на Бекки.

— Не стану скрывать, — продолжил он, — это может быть опасно. Но могу обещать, что «Рихтербунд» — студенты с желто-зелеными эполетами — всегда будет рядом, куда бы ты ни пошла. Может быть, ты их не увидишь, но они будут держаться поблизости. Так что выходи из дворца и встречайся с людьми, но будь готова к любой опасности. Таков мой совет.

Аделаида кивнула:

— Спасибо, Джим.

Он уже уходил, когда Бекки устало вытащила доску для хальмы.

Бекки писала матери два раза в неделю, но все больше и больше оставляла за рамками писем. Она рассказала о первой части совета Джима и умолчала о второй. Она заполняла свои письма подробными описаниями своей повседневной жизни. Об этом можно было писать и писать. Бекки начинала понимать, что быть лучшим другом королевы немножко сложнее, чем учить и развлекать принцессу. Во-первых, свободного времени было куда меньше, каждая минута казалась заранее распланированной какой-то безличной машиной, а для уроков (не говоря уже о лото или шахматах) приходилось выискивать время между всеми этими встречами и приемами.

День Аделаиды начинался в семь, когда служанка приносила ей поднос с кофе и сладкими булочками и наполняла для нее ванну. Потом она надевала то, что выбирала для нее камеристка (полная француженка, которая побелела, увидев платья, привезенные Аделаидой с собой, и немедленно вызвала кутюрье из Парижа). В половине десятого приходил секретарь с благодарственными ответами на соболезнования, которые нужно было подписать (она умела недурно выводить букву «А» и величественно говорила, что этого достаточно). Потом начинались визиты. Это мог быть Женский благотворительный комитет Андерсбада или жены сенаторов, пришедшие засвидетельствовать свое почтение.

Потом ланч, непременно с каким-нибудь толстым гостем и графиней Тальгау, следящей, чтобы все было по этикету. Позже — еще дополнительные занятия с графиней: как вести себя на похоронах покойного короля; как встретить иностранных глав государств; какой вилкой и ножом пользоваться, когда в меню входит осетр… Аделаида подчинялась всему этому с упрямым терпением.

И конечно же, город горел желанием увидеть ее. Любопытство было колоссальным, поэтому и нужно было принимать так много гостей и стараться быть вежливой со всеми. Помня о совете Джима, Аделаида попросила графиню Тальгау устроить несколько публичных визитов: в собор, чтобы проверить, как идут приготовления к похоронам покойного короля; в Лабиринт роз в Испанском парке у реки, чтобы открыть статую; в тифозный госпиталь, где построили новое крыло. Некоторые газеты критиковали ее, утверждая, что не подобает так часто появляться на людях во время траура. Но критику перевешивало уважение, которое постепенно приобретала Аделаида. Каждый раз, когда она останавливала экипаж, чтобы купить цветов у старой цветочницы и, улыбаясь, благодарила ее; каждый раз, когда она заходила в больничные палаты и пожимала руки больным; каждый раз, когда она приносила подарки детям-сиротам, она завоевывала все больше сердец.

В сущности, она нравилась людям больше, чем сам король. Она излучала природную доброту, простую и естественную, а Рудольф на публике был напряжен и застенчив. Бекки с жалостью смотрела на него, но чем сильнее он старался, тем неуклюжей у него это выходило.

И куда бы ни пошла Аделаида, с ней всегда была Бекки. Она сидела позади нее за столом, напротив нее в экипаже, она стояла за ее стулом, когда та принимала гостей. Каждое слово, которое говорила или слышала Аделаида, кроме ее бесед с мужем, проходило через Бекки. Часто, когда Аделаиде недоставало такта или у нее кончалось терпение, Бекки говорила то, что должна была сказать королева, и тогда ее обратный перевод на английский включал пару лишних фраз (самым дипломатическим шепотом): «Не надувай губы, ради бога», или: «Следи за своими манерами, маленькая грубиянка», или: «Неужели ты не можешь придумать, что сказать? Скажи, какие они молодцы».

Она никогда не была уверена, замечает ли это графиня Тальгау, ведь она там тоже всегда присутствовала, достаточно близко, чтобы слышать, и по-английски она кое-как говорила. Но она никогда ничем этого не выдавала.

И все-таки в одно прекрасное утро это прояснилось. Бекки, как всегда, сидела рядом с Аделаидой в утренних покоях, переводя урок генеалогии, который графиня Тальгау давала Аделаиде, и ее рассказы о связях королевской семьи Рацкавии с другими аристократическими домами Европы. К этому времени они уже разработали схему работы: графиня была холодной и педантичной, Аделаида — холодной и внимательной, вопросы и ответы они передавали друг другу через Бекки, которая чувствовала себя как пневматическая почта в больших заведениях, через которую проходят все счета и чеки.

Раздался стук в дверь, и лакей объявил о посетителе — самом гофмейстере. Барон Гедель искусно и преувеличенно извинился за то, что прерывает их, а затем сказал по-английски, игнорируя Бекки:

— Завтра, ваше величество, мы хотели бы представить вам вашего нового переводчика, доктора Унгера. Он филолог, выпускник Гейдельберга и Сорбонны, и высоко ценимый консультант рацкавийского министерства иностранных дел. Он займет место фрейлейн Винтер, которая сможет вернуться в Лондон к своей семье и учебе.

У Бекки расширились глаза, у графини Тальгау сузились. Аделаида вспыхнула.