Ведущий в погибель - Надежда Попова

Адельхайда была права, правы были начальствующие, прав был он сам, высказывая уверенность в том, что восстания крестьян в ульмской епархии есть дело рук этого человека; Каспар просто занимался своим привычным делом, и сейчас, когда прибывшие имперские войска нарушили его планы, тихо и незаметно уходит, вновь исчезая в нигде…

– Не так уж часто доводится поговорить с тем, кто способен меня понять, – продолжал тот по-прежнему тихо. – А ты – из таких, Курт. Польщу тебе, если скажу, что ты знаешь меня вдоль и поперек, но лишь признаю правду, сказав, что многое понимаешь. У тебя дар понимать многое и видеть то, чего прочие не могут заметить. Увы, и я не заметил – не заметил твоего таланта сразу. Что ж – hominus sumus, non dei[231], а люди пленники недостатков, ошибок и слабостей. Ты ведь это знаешь лучше многих, верно? Ведь я вижу, о чем ты думаешь сейчас, – уверенно отметил Каспар, бросив взгляд на его лежащие поверх столешницы руки, затянутые в кожу перчаток. – Знаю, что ты думаешь обо мне в связи с этим; и хотел бы сразу разрешить некое недоразумение, каковое может возникнуть из-за того, что ты сделаешь неверные умозаключения. Ты наверняка решил, что о произошедшем в том коридоре я раззвонил уже всем своим приятелям, потешаясь над тобой и поминая эту историю при всяком удобном случае? Нет, – коротко качнул головой он. – Не обмолвился и словом. Даже не знаю, почему. Ведь поначалу, покуда мне не сказали обратного, я полагал, что ты сгорел в том замке, что тебя больше нет, что ты был просто неким моментом в моей жизни, мелким корешком, случайно зацепившим ногу. Но все равно промолчал. Что-то я все же в тебе увидел – уже тогда, что-то кроме твоей необычайной живучести, твоего упорства, что-то кроме твоей силы… И ведь ты, в конце концов, не жизни у меня вымаливал, а смерти… Извини, – с показным покаянием осекся Каспар, встретив его взгляд. – Ты не вымаливал. Ты попросил. Один раз. Разница существенная, ты прав… Открою тебе секрет. Знаешь, почему я все-таки не прикончил тебя? Потому что ты и тогда не сдался. Попроси ты об этом искренне, осознай ты собственную ничтожность, бессилие перед происходящим, передо мной, перед Судьбой – кем угодно – и я прирезал бы тебя… не скажу, что без сожалений; я бы тебя пожалел, потому что достоин жалости человек, так стойко державшийся и все же, в конце концов, сдавшийся. Не для того ли ты так настойчиво лезешь во всевозможные переделки, одна другой опаснее, чтобы самому себе доказать, что ты не трус? Забудь. Минутная слабость – простительна; а ведь уже через минуту ты не повторил бы собственных слов… Но все это я понял позже, а тогда просто что-то остановило мою руку. Тебе судьба была выбраться живым из той передряги, Курт; и судьба оставаться живым впредь. А я – проводник твоей судьбы и ее блюститель. Безо всякого злорадства, без тривиальных намерений ткнуть носом, без насмешки и попытки принизить – напомню: я сохранил тебе жизнь. Ты полагаешь, что жизнью обязан своему помощнику? Но кого он вытаскивал бы из огня, если б я не отвел руку – твое бездыханное тело? Жизнью ты обязан мне. И, – многозначительно присовокупил Каспар, – обязан не единожды. В этом городе я не следил за тобой намеренно, это верно, но о происходящем – знал и некоторое участие в твоей судьбе снова принял.

«Молот Ведьм, участвующий в расследовании, едва ли обрадует их больше, чем гроза тварей Эрнст Хоффманн»…

«После предыдущих дел – почему я жив до сих пор»…

– Вижу, не рад, – заметил Каспар с добродушной усмешкой. – Какая черная неблагодарность. Но я не в обиде: понимаю, гордость… Хм, вижу также, что этой новостью я разрешил вопрос, мучивший тебя до сей минуты; так стало быть, ты и сам задумался над тем, почему, устранив спеца по стригам, твой неведомый противник не убил тебя. Он намеревался. И тут – снова Судьба, Курт: я волей случая узнал об этом. Я не поручусь за то, что теперь твоя жизнь вне опасности, что никто больше тебя не тронет; понимаешь, мы ведь не сплоченная армия, наших «вышестоящих» слишком много, и «нижестоящие» их слушают не все, среди нас немало распрей, но все, что зависит от меня, я буду делать и впредь. Никто не отнимет твою жизнь, пока я рядом. Это моя привилегия. Твоя и моя судьба будут идти вместе, не прерываясь и не отворачивая; однажды они пересекутся – и вот тогда все встанет на свои места.

Каспар умолк ненадолго, отведя взгляд от его лица, и, осторожно взяв с доски увенчанного черненым серебром короля, приподнял его к свету.

– Это любопытно, – неспешно произнес он, рассматривая фигурку под разными углами. – На доске у этой фигуры меньше всего возможностей. Он даже не может погибнуть. Пешки малоценны и вместе с тем полезны и способны переломить ход игры… У всякого бойца этой игрушечной армии свое назначение, свои нерушимые обязанности и права, но никакой воли. Если сейчас я махну рукой, все они разлетятся в стороны, и их маленький мир перестанет существовать; будь у шахмат разум, они решили бы, что пришел Ragnarök. А я волен буду подобрать уцелевшие фигуры, сделать взамен поврежденных другие и начать игру заново… Но даже я не знаю, какая из моих пешек пройдет вперед, какая из них возвысится. Я могу назначить для этого одну из них и вести ее к этой цели. Но может сложиться так, что пройдет совсем другая… Боги не любят, когда в их партию вмешиваются. Но, в отличие от твоего бога, которого твои предшественники привели на германскую землю, они дают вторгнувшемуся возможность доказать, что он имеет на это право.

Еще мгновение Каспар смотрел на фигуру задумчиво и отстраненно и, аккуратно установив ее на прежнее место, вновь поднял глаза к Курту.

– Есть, – продолжил он негромко, – то, что решать могут они. Они назначают ту пешку, которая достигнет противоположной полосы; для того, чтобы сделать это, надо получить избранность из их рук. Не из рук человеческих. Только эта избранность имеет силу, ибо и самими богами руководит Судьба, она велит им отметить избранного ею. Однако людская природа такова, человек последних дней все пытается решать сам, не признавая высших сил, не веря им и отрицая Судьбу… Но Судьба терпелива, Курт. Она подождет установленного часа, когда решится, кто имеет право на существование – ее предназначение или созданное человеком. Я тоже буду ждать. Такова данность, и никак иначе сложиться не может. Твои сослужители ищут меня, меня ищут светские власти и, думаю, ты сам; и что же? Я здесь, у всех на глазах, видим всеми и никем не замечен. Поверь мне: искать меня не стоит, это бессмысленно, ни ты, ни кто иной найти меня не сумеет, пока не настанет определенный день, определенный час. Я не намерен исчезнуть навсегда – мы встретимся с тобою, но встретимся тогда, когда ты будешь готов. Когда достигнешь пика своей силы. Вот тогда мы и решим, кто из нас, любимец Судьбы или сотворенное человеком его подобие, продолжит свой путь к возвышению; в нашем споре решится, чье время будет властвовать теперь, время богов или человека…

Каспар замер снова, долго вглядываясь в глаза Курту, и тихо рассмеялся, качнув головой:

– Смотришь на меня, точно на помешанного. Однако в том, что я говорю, не больше сумасшествия, нежели в служении иноземному человеку-богу и в полагании его избавителем всего мира. Понимаю, ты еще слишком молод, чтобы осмыслить это; ты сильно изменился со дня нашей последней встречи, но изменился недостаточно. Постиг еще слишком мало. Но у тебя все впереди, ты парень способный, сообразительный и въедливый, это заметил не только я… Знаешь, – утратив свой торжественный тон, заметил Каспар, – Мельхиор просто в бешенстве. Ты поимел его трижды. Так его еще никто не проворачивал. Он надеялся сдать вам фогтову дочку и его самого – и все, на смерть мастера он не рассчитывал; птенцы – да, их потерю он допускал, но на мастера у него были большие виды. Стриг, по вине Инквизиции оставшийся без гнезда; каков союзник!.. Он просто в ярости… А вот меня ты поставил в сложное положение: даже не знаю, что я должен чувствовать. С одной стороны, ты испортил мне такой выверенный план, нагнал сюда имперских солдат, заставил свернуть дела, но с другой – от души вмазал этому старому козлу по мозгам, а сей отрадный факт многого стоит. Так меня мало кто радовал за последние пару лет.