Меч Константина - Деян Стоилькович

– Константин ничего не боялся! – Канн был исполнен самоуверенности, однако сейчас его голос прозвучал не очень убедительно.

Не обращая ни малейшего внимания на только что произнесенные офицером слова, Петриня начала читать стихи, написанные в нижней части карты:

Константинова тайна, святая тайна камень под моим языком нож в моем сердце мрак, истекающий из утробы оттуда, куда вонзился меч

Константинова тайн

Константинова смута глаза великого солнца и молчание Агнца Божьего

Константинова тайна

Константинов грех предчувствие, вросшее в тело страх, зубами дробящийся

Петриня Раевски прекратила читать и мелко вздрагивающей рукой осторожно отложила карту в сторону.

– Что это было? – спросил Марко Шмидт.

– Дальше неразборчиво.

– Ну и что? Это всего лишь стихи. Мы даже не знаем, кто их написал.

– Это не просто песня, господин…

Петриня встала и направилась к комоду. Из одного ящичка она извлекла кулон, привязанный к длинной шелковой нитке. Вернувшись к столу, она замерла над картой. Канн завороженно смотрел, как под печальный напев на незнакомом ему языке подвешенный на нитке кулон начал кружиться над картой. Прошло некоторое время, и кулон неподвижно завис.

Канн уставился в карту:

– Вы были правы, Шмидт. Он там.

– Я же говорил…

Эсэсовец взял со стола бумагу, сложил ее и спрятал в карман.

– Ты понимаешь, на что указала нам? – спросил он Петриню.

– Нет.

– Я верю тебе. И потому не убью.

– Я… Вероятно, что вам надо найти вторую часть этой… бумажки. Я думаю, это очень важно.

– Никого не интересует, что ты думаешь, – сухо ответил Канн.

Шмидт с эсэсовцем направились к выходу, но голос Петрини остановил их в дверях:

– Первое, что вы почуяли сегодня утром, была ваша собственная кровь. Когда вы порезали левую щеку. Бритва притупилась, и вы нажали сильнее, чем следовало. А эта складка на вашей форме… Солдат, которого вам выделили в ординарцы, ленив и неловок. Вы ударили его в челюсть так сильно, что у него выпали три зуба. Поэтому вы все время потираете левую руку.

– Откуда ты… – пробормотал Канн, все еще стоя спиной к старухе.

– Где-то в песке вы закопали вещь, которую считаете исключительно ценной, – продолжила Петриня ровным голосом без тени эмоций.

Канн опустил руку на кобуру.

– Вы планируете вернуться и выкопать ее после войны. Но вы ошибаетесь, майор Канн…

Привычным движением эсэсовец вынул из висевшей на поясе кобуры свой длинноствольный пистолет девятого калибра.

– Вы не вернетесь. Потому что и вас… Как ту самую вещь…

Канн передернул затвор.

– …закопают!

Свинцовая тишина повисла в комнате. Канн все еще стоял спиной к Петрине. Шмидт смотрел ему в лицо, но не решался вымолвить ни слова.

– Ты ничего не знаешь обо мне, женщина… – процедил сквозь зубы Канн таким тоном, что Шмидт невольно поежился.

Комната была пропитана запахом ладана и яблок, за окном, два выбитых стекла которого были заделаны тряпками, стояла летняя жара. Лампадка перед иконой святого Луки медленно догорала.

Канн вернул пистолет в кобуру, решительным шагом вышел из дома и направился к калитке. Шмидт, ковыляя, поспешил за ним.

Петриня Раевски глубоко вдохнула теплый летний воздух. Потом не спеша подошла к иконе святого Луки на стене, и с облегчением перекрестилась.

Она стояла смирно, не шевелясь, как на службе, и ей казалось, что иконописное лицо улыбнулось ей.