Гобелены Фьонавара - Гай Гэвриэл Кей

Все их жаркие ночи любви предстали теперь перед ней с ужасающей ясностью. Те ночи, когда она лежала рядом с Кевином после безумств бурной страсти и наблюдала, как он изо всех сил старается вернуться в реальный мир из тех немыслимых далей, куда эта страсть его занесла. Это была единственная не поддающаяся ни контролю, ни пониманию вещь в нем, которая очень ее пугала. Он точно падал в бездну, стремительно ввинчивался в пучину страсти, а она не способна была даже проследить, на какой глубине он обретает наслаждение. И много, много ночей пролежала она без сна, глядя на его красивое лицо и наслаждаясь спокойным, точнее успокоенным, выражением этого лица, когда Кевин наконец выныривал из неведомых глубин и засыпал.

Теперь она поняла.

И наступила еще одна, последняя, бессонная ночь, созданная для нее Кевином Лэйном. Она так и не смогла уснуть до рассвета, когда птицы уже начали петь за стенами Храма, и раздвинула шторы на окнах, чтобы полюбоваться наступающим утром. Дул свежий ветерок, напоенный ароматами весны, и на деревьях уже проклевывались из набухших почек молодые листочки. Мир снова радовал глаз буйством красок; их снова оказалось там невероятно много – после неизменного черно-белого зимнего пейзажа. Все вокруг снова стало зеленым, ярким, свежим, живым и совершенно не сравнимым с тем зеленым полусветом, что царил в Старкаше. И пока глаза ее любовались этой весной, сердце ее, которое было также и сердцем Джиневры, тоже раскрылось и посмотрело наконец на окружающий ее мир. И эту, верно, еще не последнюю милость Кевин также оставил ей в наследство.

В дверь постучали. Отворив ее, она увидела Мэтта Сорена. В одной руке он держал посох, в другой – цветы.

– Весна! – воскликнул он. – Вот и первые весенние цветочки. Лорен сейчас на Совете во дворце; там собралась уйма народу. И я подумал, что ты, может, захочешь прогуляться со мной к могиле Эйдин.

Пока они кружили по нижнему городу и выбирались на тропу, ведущую куда-то к западу, Дженнифер вспоминала историю, которую гном рассказывал ей когда-то давно. А может, не так уж и давно, как ей показалось. Историю о Нильсоме, маге, который обратил свое могущество во зло, и об Эйдин, которая его любила и стала его Источником. Единственной женщине, кроме Лайзен Лесной, ставшей Источником мага. Это Эйдин спасла тогда Бреннин и священное Древо Жизни от Нильсома и безумного Верховного короля Вайлерта, отказавшись служить своему магу. А потом убила себя.

Мэтт рассказывал ей эту историю когда-то в большом зале Парас Дервала. Еще до той прогулки верхом, когда она встретилась со светлыми альвами. До того, как Галадан нашел ее и отдал тому черному лебедю…

А сейчас они с Мэттом брели по тропе, и вокруг буйствовала весна, и повсюду, куда бы ни посмотрела Дженнифер, на землю Фьонавара возвращалась жизнь. Трещали кузнечики, гудели пчелы; маленькая птичка с алыми крылышками взлетела с ветки яблони, покрытой цветами; коричневый кролик стрелой вылетел из зарослей ежевики… Она видела, что и Мэтт тоже упивается этой весной, глядя вокруг своим единственным глазом и словно утоляя жажду, давно его мучившую. В молчании шли они, томимые неясными надеждами, и на опушке леса Мэтт наконец остановился.

Он уже рассказывал ей, что каждый год в середине зимы собирается Совет магов, на котором все они непременно проклинают Нильсома и Эйдин, ибо она нарушила основной закон их Ордена: предала своего мага, чего делать не имела права даже в том случае, если ее поступок имел целью спасение Бреннина и самого Древа Жизни.

И каждую весну, сказал Мэтт, они с Лореном обязательно приносят первые цветы на могилу Эйдин.

Могила ее была почти незаметна в густой траве, и нужно было непременно точно знать, где она находится, чтобы отыскать ее. Невысокий холмик земли, на нем ни могильной плиты, ни камня – ничего. Лишь тень деревьев, растущих на опушке леса Мёрнира, лежала на этой могиле. Печаль и покой охватили душу Дженнифер, когда она смотрела, как Мэтт опускается на колени и кладет цветы на этот неприметный холмик.

Печаль и покой. И вдруг она заметила, что гном плачет, и тогда у нее из глаз тоже полились слезы – эта весна, весна Кевина, сумела все-таки отворить ее душу навстречу жизни… и боли. Она оплакивала Эйдин и жизнерадостного светловолосого Кевина; она оплакивала судьбу Дариена и то, что ему придется делать столь тяжкий выбор; она оплакивала Лаишу и Дранса, убитых цвергами, когда на них напал Галадан со своим войском; и всех живых оплакивала она тоже, ибо над ними всеми нависла сейчас смертельная угроза Тьмы, угроза войны с ненавистным Могримом.

И наконец, у могилы Эйдин она плакала о себе и об Артуре, ощущая всем своим существом весну, подаренную Кевином.

И довольно долго Мэтт не вставал с колен и не поднимал глаз, пока наконец Дженнифер не перестала плакать..

– Здесь, в этом месте, всегда становится легче на душе, – молвил он.

– Легче? – удивилась она и усмехнулась. – И поэтому мы оба пролили так много слез?

– Иногда это единственный способ облегчить душу, – отвечал он. – А разве ты этого еще не почувствовала?

И действительно, через некоторое время она улыбнулась, чего не делала уже очень, очень давно, а он встал с колен и отступил от могилы. Потом пытливо посмотрел на нее и спросил:

– Ну что, теперь ты наконец покинешь Храм?

Она не ответила. Медленно погасла ее улыбка. И она сказала:

– Так ты поэтому привел меня сюда?

Мэтт по-прежнему внимательно смотрел на нее своим единственным здоровым глазом, однако в голосе его, когда он заговорил, послышалась некоторая неуверенность:

– Я знаю не очень много, но уж это-то я знаю наверняка. Я знаю, что видел звезды в глазах Великого Воина. Я знаю, что он был проклят и ему не позволено было умереть. Я знаю, что было сделано с тобой, ибо ты сама рассказала мне об этом. И я знаю твердо – я вижу это сейчас по твоим глазам, – что ты не позволяешь себе жить, Дженнифер! И из двух возможных для тебя судеб эта представляется мне наихудшей.

Ее зеленые глаза смотрели на него сурово, а ласковый весенний ветерок играл в ее золотистых волосах, и она медленно подняла руку, чтобы отбросить с лица упавшую прядь, и сказала так тихо, что ему пришлось напрячь слух, чтобы ее расслышать:

– А ты знаешь, как много горя я испытала, когда была Джиневрой?

– Догадываюсь. Горя всегда хватает. Самая редкая вещь на свете – это радость, – сказал тот, кто некогда был королем гномов.

И на это она ничего не ответила. Сейчас на опушке Священного леса рядом с ним, Мэттом, стояла сама царица печали, и он – при всей справедливости сказанных им слов – познал все же минуту сомнений. И, словно желая укрепиться в собственном мнении, прошептал как бы себе самому:

– Не может быть никакой надежды на будущее, если ты при жизни мертв.

Она услыхала. И вновь посмотрела на него печально.

– Ах, Мэтт, – сказала она, – Мэтт, на что мне надеяться? Он же был приговорен и проклят. А я оказалась всего лишь посредником при исполнении воли Великого Ткача. На что же мне надеяться, скажи?