Инквизитор. И аз воздам - Надежда Попова

– Тут вы правы, майстер Гессе, – столь же спокойно согласился Штайнмар. – И ваш пришлый малефик мне не нравится, и все, что происходит, и австрийский герцог… Но и от Императора я не в восторге. Вы спросили, почему меня избрали фельдхауптманном? Потому что я единственный, кто так долго жил в Германии. Я жил среди вас, видел вас, слышал вас, узнал вас; я наблюдал, что происходит там, где власть Императора действует повсеместно. И поскольку нам приходится иметь дело с его сыном и провозвестником его воли, люди орта поручили переговоры в том числе и мне. Вероятно, когда все закончится, чести возглавлять их в бою меня лишат, да и я, откровенно говоря, за эту должность хвататься не буду.

– Для политики вы слишком честны, вот в чем проблема, – заметил Курт, и фельдхауптманн уныло усмехнулся:

– Любопытно то, майстер Гессе, что именно с такой мыслью я смотрю на герцога Баварского. Понимаете, в чем дело? Император стар и устал, его враги же все мощнее с каждым годом. Ваша Конгрегация стоит за него горой, но Конгрегация не вечна, а врагов все больше – все эти фюрсты, графы, да и многие бюргермайстеры, кто из них будет подчиняться тому, кто откровенно вырывает у них из рук власть, которую они любят больше, чем своих жён? Наследник – славный парень, мы с ним отлично побеседовали бы на охоте у огня, не будь он герцогом, но правитель из него… Я не вижу в нем правителя. Однажды он сделает ошибку, которая погубит его самого, Империю и заодно с нею – всех, кто хоть чем-то с ней связан. Он не протянет долго. И не протянет долго Империя, она сгорит в большой войне, которая, я знаю, вскоре случится. И я не хочу, чтобы наша земля, наши люди, наши дети были разменной монетой в этой большой игре.

– Уверены, что бондарское дело – ваше призвание? – серьезно спросил Курт, и Штайнмар невесело улыбнулся:

– Я просто умею смотреть по сторонам, майстер Гессе. И слушать. И делать выводы.

– Тогда вы должны понимать, что ваша цель недостижима: жить спокойно вам не дадут. Вообразите себе невероятное: Император махнет рукой и позволит вашим ортам существовать самим по себе, как вам вздумается. Принц Фридрих уйдет отсюда, уведет свои войска… Допустим даже невероятное: все прочие орты, до сих пор держащиеся в стороне от этого конфликта, также захотят совершенной независимости и даже ее получат. Что будет дальше? Вы сами сказали о большой войне, и одну из главных сторон этой войны будет представлять герцог Австрии. В свете этого Гельвеция станет поляной, где будут драться два зверя, и вы не можете не понимать, что ничто живое на этой поляне не останется нетронутым. Засланных герцогом провокаторов и подстрекателей уже принимают здесь за своих всего лишь потому, что «он тоже против Империи», уже кое-кто говорит, что союз с Австрийцем – не такая плохая идея, что вполне допустимо не просто примкнуть к нему, не просто позволить ему давать советы и указания, но и почти управлять; вспомните, еще полгода-год назад это показалось бы вам немыслимым, а сейчас эти слова звучат все громче, я прав?.. Да, само собою, ваши товарищи полагают, что смогут воспользоваться поддержкой Австрийца, спрятаться за его спину, случись что, но вы сами видите, что происходит: это он пользуется вами и он прячется за ваши спины. Вы для него – не более чем инструмент, оружие в войне с Империей. А война будет, и будет скоро, и если все будет так, как я описал, – вам в этой войне не уцелеть. Да, будучи частью Империи, вы все равно ее не избежите, но в этом случае Гельвеция будет крепким суставом одного мощного кулака, тем самым прутом в связке, а не отдельной хрупкой хворостиной.

Штайнмар слушал молча, глядя в сторону, в темноту за тихо потрескивающим костром, и ответил не сразу, подбирая слова осторожно и неспешно.

– Я не скажу, что в ваших словах нет правды, майстер Гессе, – произнес он негромко, с усилием обратив взгляд к собеседнику. – И не скажу, что не думал об этом сам. Даже сознаюсь, что, когда началась вся эта заварушка, я не знал, во что ввязываюсь. Я полагал, что нашей целью будет лишь возвращение старых договоров, о которых начали забывать. И я не знаю, я не заметил, когда эти цели стали иными, когда всё заместили призывы к борьбе, войне, к союзу с Австрийцем… Это самое страшное, понимаете? Я не заметил, как это случилось и когда. И другие не заметили. Они просто приняли эту мысль и пошли с нею дальше, и теперь вытравить ее будет сложно. Вы спросили, станет ли это предательством – уберечь своих соплеменников от ошибки, а свою землю от разрушения… Это будет правильно, так я вам скажу. Но это будет предательством.

– Вам не нравится то, что происходит, но вы по-прежнему будете это поддерживать? – спросил Курт; фельдхауптманн поджал губы, отведя взгляд к огню, но в ответ ничего не сказал. – А быть может, майстер Штайнмар, именно этого и не хватает миру? Вот таких людей в управлении?

– Каких? – кисло усмехнулся тот. – Не могущих принять верное решение, а потому упрямо идущих по пути гибели и ведущих туда других, потому что так неверно, но правильно?

– Нет. Людей вроде вас. Помнящих еще о том, что есть благо и зло, что значит верность. Вроде принца Фридриха. Знающих, что, если благо достигается злом, это пагуба.

– И вроде вас, майстер Гессе?

– Людей вроде меня лучше встречать как можно реже, – возразил Курт. – А лучше не встречать вовсе. Мир никогда не будет совершенным, и в нем всегда будут нужны те, кто будет нести на плечах пагубу, зло и предательство – чтобы кто-то другой мог блюсти спасение, благо и верность. Я не в восторге от этой роли, но ее кто-то должен исполнять. И то, что сейчас происходит, майстер Штайнмар, все шире открывает двери именно таким людям, вскоре именно без нас будет не обойтись, и это страшно. Но страшней всего то, что таким, как вы и принц Фридрих, придется стать нами. Мне бы этого не хотелось. Я, откровенно говоря, слишком ценю этого парня, чтобы желать ему такой судьбы.

– Не слушайте его, – вдруг заговорила Нессель, и фельдхауптманн вздрогнул, будто лишь сейчас заметив ее присутствие. – Он на себя наговаривает. Мои слова вам могли бы подтвердить много людей, которым он сохранил жизнь и душу.

– Моя душа, боюсь, сейчас висит на краю обрыва в ту самую погибель, – вздохнул Штайнмар и, не дав никому добавить ни слова, подытожил: – Ночь, костер и уединение побуждают к откровениям, о которых завтра можно пожалеть, и я наверняка пожалею. На этом всё, майстер Гессе; да и вам советую занять себя не мыслями о судьбе Империи, а отдыхом. Силы вам завтра понадобятся.

Курт лишь молча кивнул, не став навязывать дальнейшую беседу, а наутро в полной мере оценил всю правдивость слов бочара и фельдхауптманна: лишь для того, чтобы подняться на ноги, потребовалось усилие, граничащее с нечеловеческим, – каждая мышца ныла и трещала, как тот старый мост. Нессель была в много лучшем виде, однако усталость и боль, уютно устроившиеся в теле за минувшую ночь, тоже скрывала с заметным трудом. После завтрака и короткой разминки стало чуть легче, однако первый же час пути по все более каменистым и плохо различимым тропам вымотал обоих, казалось, еще больше, чем весь прошлый день.

Привалы приходилось делать чаще – короткие передышки по несколько минут; Штайнмар не возражал, а порой и сам призывал своих временных подопечных остановиться и перевести дух, однако заметно нервничал и при каждой такой остановке отходил чуть в сторону, слушая воздух, как охотничий пес, и пристально вглядываясь в мир вокруг себя. В Ури, как предупредил фельдхауптманн еще утром, вероятность столкнуться со случайным встречным была ниже, но зато грозила куда более серьезными последствиями…